Больше сказать было нечего.

Глава 12

Дэн яростно скомкал газету и швырнул ее в угол. Бумажный ком ударился о бревенчатую стену, отскочил и выкатился на середину комнаты. Дэн отфутболил его под кровать. Над кроватью, приколотая к стене ржавыми кнопками, висела другая газета — та самая, с Дашиным портретом.

— Опровержение! — зло выкрикнул он. — Редакция была намеренно введена в заблуждение и приносит свои извинения заинтересованным лицам! Экспертиза признала фотографии умело смонтированной фальшивкой! Сволочи! Уроды! Свобода слова у них!

Твари продажные, суки бессердечные! А главная сука, — с ненавистью процедил он, вцепляясь обеими руками в железную спинку кровати и налегая на нее животом, — главная сука — твой драгоценный папочка. Ты была права, ему на тебя плевать. Он за копейку удавится, этот жирный боров.

Даша сидела на кровати по-турецки поджав под себя ноги и с испугом смотрела на него. Ей вдруг подумалось, что в ярости ее возлюбленный не столько страшен, сколько жалок. Жалок, беспомощен, никчемен — только и может, что бегать из угла в угол и орать…

Она прогнала эту мысль. Эта мысль, будь она проклята, имела очень мало общего с любовью. Ну, разве что по поговорке: любовь зла, полюбишь и козла… Но она, Даша Казакова, не могла полюбить неизвестно кого! Разве ее сердце лгало, когда нашептывало ей, что ее любимый — самый добрый, самый сильный, самый храбрый, самый умный, единственный на свете? Разве могла она так ошибаться?

Она с силой провела ладонями по коленям, заметив при этом, что джинсы грязны до отвращения, сплошь покрыты какими-то жирными пятнами и потеками. Они буквально липли к рукам; а может, это руки липли к ткани?

Даша поднесла ладони к лицу и повертела их так и этак, разглядывая с обеих сторон. Ладони тоже были грязные; загар с них сошел, и кожа приобрела неприятный серый оттенок.

— Ну что? — крикнул Денис. — Что ты там увидела?

— Не мешай, — собрав всю свою волю в кулак, чтобы не сорваться на крик, спокойно ответила Даша. — Я думаю.

— О чем?! О чем тут думать, Дарья? Думать не о чем, пора кончать этот спектакль. Посмотри на себя, тебя же мать родная не узнает!

— Мама умерла, — сказала Даша.

— Ну и что? Моя тоже умерла. Что, скажи на милость, это меняет? Вот и плохо, что твоя мама умерла!

Она бы, небось, не смогла вот так отмахнуться от этих фотографий!

— Помолчи, — сказала Даша. — Ты говоришь жестокие глупости. Да, если бы мама была жива, все с самого начала пошло бы иначе. Но нам приходится иметь дело с отцом…

— Вот именно! А у этого бронтозавра толстая шкура! Его ничем не проймешь. Он нам сразу не поверил, не верит до сих пор и верить не собирается. Он нам не по зубам, Дарья, это не наша весовая категория.

— И что ты предлагаешь?

Дашин голос звучал сухо и бесстрастно. Она знала, что он может предложить; знала, но не хотела в это верить.

— Что, что… Ясно же что! Тебе хорошо играть в эти игры, тебе-то ничто не грозит! А обо мне ты подумала? Надо разбегаться, Дарья. Ступай к отцу, попроси прощения… Не зверь же он, в конце концов! Простит, деваться-то некуда.

— А ты?

— А что я? Как-нибудь перекантуюсь… Обо мне не беспокойся, ты о себе подумай! На тебе же лица нет. Ты, Дарья, для такой жизни не годишься. Ты большего заслуживаешь. Я тебе это с самого начала говорил, а ты, глупенькая, не поверила. Видишь, до чего нас твои фантазии довели?

— Фантазии? Так это были фантазии?

— Ну да, а что же еще?

— Я думала, это любовь.