***

Утром в среду Шейла Фони целый час втирала мне на пляже, что Рак, вроде меня, идеально сочетается со Скорпионом, вроде Эйлин. Затем она поведала мне о Кенни Боуне больше, чем я хотел бы знать, включая интимные детали, которые, откровенно говоря, были не моим делом, и уж тем более не ее. По версии Шейлы, Кенни Боун представал кем-то средним между Бренданом Биэном и Рейнхардом Гейдрихом, но без таланта Биэна и результативности Гейдриха.

В ходе разговора всплыл один занятный факт: Кенни Боун не входил в здешний социальный круг.

– Ты гораздо лучше того первого парня, с которым она вернулась, – заметила Шейла, дав мне подсказку.

Расспросив ее поподробней, я выяснил, что Эйлин всегда немного выпадала из общего ритма группы, «даже в начальной школе». В детстве она имела обыкновение заводить друзей в местных школах, и позже не избавилась от этой привычки, поступив не в один из обычных колледжей, а в Антиох, который Шейла по какой-то причине считала еврейским.

В Антиохе она и познакомилась с Кенни Боуном. Как и в случае с ее увлечениями в средней школе, друзьям из ее круга сразу стало ясно, что ни к чему хорошему эти отношения не приведут.

– С тех пор, как ей исполнилось двенадцать, – сказала Шейла с чувством глубокого удовлетворения в голосе, – она то и дело с кем-то сбегала, но всегда возвращалась. Обычно с поджатым хвостом.

В последнем я усомнился; как мне казалось, гордость Эйлин не позволила бы ей показывать эмоциональную реакцию на неудачи. Но я учитывал чувства самой Шейлы, оценивая ее подбор слов. Ее тщательно скрываемая боль от постоянного пренебрежения со стороны Эйлин, сочеталась с непоколебимой искренней верой, что их тусовка – лучшее место, где только можно проводить время вместе с лучшими друзьями из возможных, наивысшая ценность в этой жизни. Эйлин была для Шейлы одновременно обидой и загадкой, и для остальных, по-видимому, тоже.

Шейла не говорила этого прямо, но у меня сложилось впечатление, что она – и, предположительно, остальные из группы – не воспринимают меня всерьез, поскольку я не входил в их круг. Несмотря на это, я стал шагом вперед по сравнению с Кенни Боуном и, несомненно, лечебной паузой для Эйлин, пока она не будет готова остепениться и связать жизнь с кем-то из свободных мужчин ее круга (эти люди уже настолько утратили свое наследие, что развод был для них в порядке вещей, как и в обычном обществе).

Из разговора с Шейлой я также узнал, что Эйлин приехала сюда не одна. Вплоть до дня, предшествующего моему появлению, ее сопровождал мужчина – не пресловутый Альфред Бройл, а некий Малькольм Каллабан, «классный парень из городских теленовостей». Но незадолго до меня между ним и Эйлин произошла какая-то бурная ссора, и Каллабан в ярости улетел обратно в Нью-Йорк. Вспыльчивость Эйлин была так же хорошо знакома ее друзьям, как и ее неудачные попытки жить вне тусовки. Но, должен сказать, я пока с таким не сталкивался. Я бы расспросил о подробностях – кричала ли она, бросалась вещами, тихо кипела или мстила тайком? – но тут к нам присоединилась сама Эйлин, потом наступило время обеда, и тема была закрыта.

***

– Эй, Чарли, хочешь выпить?

– Как только допью.

***

Мы с Эйлин прогуливались вдвоем в Эль-Юнке, любуясь зелеными окрестностями с башни, когда я вновь затронул тему продажи нашего монастыря ДИМП. После приезда на остров я редко вспоминал об этом, хотя до завершения сделки оставалась всего неделя, после чего все надежды будут потеряны. Но мои собственные хаотичные переживания вытеснили этот вопрос из головы, а когда он время от времени всплывал в сознании, я решительно отбрасывал его, чувствуя, что не в силах ничего сделать.