Закончив рассказ, Эйлин произнесла всего одно слово: «Итак?» и откинулась на спинку кресла, чтобы послушать. Она бросила на меня резкий, но загадочный взгляд, и нервным взмахом руки велела сесть. Я сел и стал наблюдать, как она слушает. С влажными волосами, прилипшими к голове, Эйлин выглядела моложе, бойчее, жестче, смышленей и не такой восприимчивой.

– Нет, не похожи, – сказала она и продолжила слушать. Ее отец, по-видимому, заявил, что упомянутые ей поступки «не похожи» на обычные деяния семьи Флэттери.

Я слышал слабый треск голоса в трубке возле уха Эйлин. Что он говорит? Он наверняка будет все отрицать. Поверит ли она отцу?

– Не в этом дело, – сказала она.

Я насторожился, наблюдая за ней и гадая, что было сказано, чтобы прозвучал такой ответ. Затем Эйлин произнесла:

– Я знаю. Никто никогда не утверждал, что это не так. – Треск в трубке продолжался, бурный и нетерпеливый, и она прервала его, сказав: – Ты хочешь, чтобы я сейчас же вернулась домой? Я найду работу.

Треск, треск и еще раз треск. Эйлин взглянула на меня, покачала головой, отвернулась и. когда она вновь заговорила, я почувствовал, что она разрывается между принятием моего взгляда на ситуацию, и сохранением единомыслия со своим отцом.

– Послушай, папа, – сказала она. – Может, мы на грани разорения, я не знаю. Я впервые об этом слышу. – Треск. – Нет, дай мне договорить. – Треск. – Я хочу сказать, мне все равно. Если мы того и гляди разоримся, кто-нибудь должен был мне сообщить об этом. И, может, это достаточное оправдание. Не знаю, имеют ли эти проклятые монахи право торчать посреди центра города, но если нам приходится поджигать их документы и бить их по носу – может, мы вынуждены так поступать. Меня другое интересует: мы и правда так поступили?

После этих слов наступила длительная тишина и, когда треск возобновился, он звучал тише и медленней. Эйлин перебила:

– Ты это уже говорил, и я согласилась с тобой.

Снова треск.

– Хороший вопрос, я ему передам. – Треск. – Конечно, он здесь, – невозмутимо сказала Эйлин. – Минутку.

Не прикрывая трубку ладонью, она обратилась ко мне.

– Мой отец хочет узнать: если имели место поджог, нападение и незаконная прослушка, почему никто не вызвал полицию?

– Потому что мы не смогли бы ничего доказать, – ответил я.

– Почему? Ты же мог бы опознать Альфреда, разве нет?

– Да, но только я. Никто больше его не видел.

– А как насчет моего брата? Разве его никто, кроме тебя, не видел?

– Не в лицо, – сказал я.

Эйлин смерила меня протяжным оценивающим взглядом.

– Не удивлюсь, если ты скажешь, – произнесла она, – что это ты обнаружил микрофон.

Я, наверное, виновато покраснел. С какой стати я чувствовал вину, точно зная, что невиновен?

– Да, – сказал я, с трудом выдерживая ее взгляд.

– Минутку, папа, – сказала Эйлин в трубку, и на этот раз она приложила к ней ладонь, чтобы наш с ней диалог никто не услышал.

Она рассматривала меня, и она никогда еще не выглядела настолько красивой, хотя это была некая неземная красота. Тонкая кожа натянулась на скулах почти до синевы, а глаза были так глубоки, что казалось, будто Эйлин изучает меня, глядя из глубин собственной головы.

Я вытерпел ее взгляд – хотя и с трудом – стараясь выглядеть невинно, и, наконец, она спросила:

– Чарли, это какая-то подстава?

– Нет! Конечно, нет.