– Так вот в чем сделка, – продолжил он. – Ты скажешь моей дочери, что солгал.

– Я не стану…

– Выслушай сперва, – сказал он. – Моя маленькая доченька очень важна для меня, и больше всего мне хотелось бы сейчас переломать тебе руки и ноги. Но это не принесет мне никакой пользы.

– Мне тоже.

– Ты меня не волнуешь. Слушай сюда. Ты скажешь ей, что солгал, и убедишь ее в это поверить. А затем вернешься в свой про́клятый монастырь и будешь держаться подальше от моей дочери всю оставшуюся жизнь.

– Мистер Флэттери, я не могу…

– Ты можешь дослушать? Взамен ты получишь копию договора аренды.

Я молчал. Не мог найти слов.

– С пунктом о праве продления, – сказал он, – до первого января.

Я продолжал молчать. Мне по-прежнему нечего было сказать.

– Ну? По рукам?

Леди или монастырь.

– Хм, – произнес я.

– Что?

– Я… я не знаю.

– Чего ты не знаешь? Ты считаешь, что влюблен в нее? Но ты же монах!

– Я знаю, кто я, – сказал я, хотя это была не совсем правда.

– Да сколько, по-твоему, ты продержишься с ней? Или она с тобой?

Я посмотрел на закрытую дверь спальни.

– Я не знаю, – сказал я.

Особенно если ценой сохранения Эйлин станет потеря монастыря. А что монастырь? Если ценой его спасения станет расставание с Эйлин?

– Это хорошая сделка, – сказал Флэттери. – Лучше, чем ты заслуживаешь. Ты согласен?

– Я… э-э… я вам перезвоню, – ответил я и повесил трубку, прервав его возмущенный голос.

– Надо выпить рома, – рассеянно произнес я, направляясь на кухню.

 Глава 14

– И тебе счастливого Рождества, – послышался женский голос.

Я приоткрыл затуманенные ромом глаза. Рядом со мной на кофейном столике сидела Шейла Фони, протягивая мне стакан с пенистой жидкостью кремового цвета.

Я простер свои выглядящие разбухшими правые руки (в глазах двоилось) в сторону стакана.

– Что это?

– Лекарство, – ответила она. – Сможешь сесть и подкрепиться?

– Без понятия.

Вчера, после ссоры с Эйлин и разговора с ее отцом, я основательно налег на ром. А после того, как Эйлин внезапно выскочила из спальни, выбежала из дома, села в «Пинто» и умчалась прочь, я выпил еще рома. Потом вернулись Шейла и Нил – не знаю, где они до этого были – и получили от меня расплывчатые объяснения причин ссоры (без подробностей, хотя они настаивали), после чего взяли меня в некотором роде под опеку. Вечером у Латтералов планировалась предрождественская вечеринка, и Шейла с Нилом уговаривали меня пойти, но я не хотел никуда идти без Эйлин. К тому же, вдруг она вернется, чтобы помириться, пока я буду на вечеринке? Так что я остался дома в обнимку с бутылкой рома и предался бессвязным размышлениям, некоторые из которых оставили след в моем мозгу.

О чем же я раздумывал? Например, о Рождестве в тропиках. Сначала я воспринял это, как типичный уроженец северо-востока Америки: Рождество без снега, в жару и среди пальм кажется каким-то «неправильным», но потом пришло внезапное осознание, что снега в Вифлееме сроду не бывало, пальмы присутствуют на многих картинах, изображающих сцену в яслях, в общем, первое Рождество в истории определенно проходило в субтропическом климате.

Еще я размышлял о выборе, что мне предстояло сделать: спасти монастырь или сохранить отношения с Эйлин. А также о светской любви в широком смысле и неоднозначной позиции церкви по поводу прелюбодеяния. Секс в браке освящен, внебрачные связи осуждаются, но это оставляет бо́льшую часть сексуальных отношений в мире в Лимбе.