«Как унизительно, когда муж бросает тебя ради другой женщины», — прозвучал голос где-то глубоко внутри.

«Что поделаешь, прошлого не вернуть», — ответила она сама себе, но внутренний голос не унимался:

«Ты это заслужила. Будь ты нежнее и ласковее, муж бы не отвернулся. А свекровь? Ты не ладила с ней, думала о ней плохо, а он ведь все замечал… Теперь вот ругаешь собственную мать, а где бы ты была без ее советов и поддержки?»

Мисако всхлипнула и уткнулась лицом в подушку. Спокойно уснуть ей удалось лишь под утро, когда из окна донесся знакомый звон колокола.

Поезд до Токио отправлялся в три часа дня, но у Мисако оставались еще дела. Она собиралась зайти в храм, чтобы зажечь палочки сэнко за упокой души деда, а еще забрать урну с прахом, которую решила увезти с собой. Теперь это решение подкреплялось еще и желанием сделать хоть что-то самой, вопреки воле матери.

Конэн поехал совершать обряд, и за храмом приглядывал какой-то старик из прихожан. Он сидел, скрестив ноги, на татами возле жаровни с углями и посасывал крошечную старомодную трубочку, в которую была вертикально вставлена зажженная сигарета. Мисако поболтала с ним минут пять, оставив большую кожаную сумку за дверью, потом извинилась, сказав, что должна почтить память деда. Старик с улыбкой кивнул, довольный, что молодое поколение еще помнит заветы предков.

Однако первым делом Мисако направилась в погребальное помещение, где сразу же заметила урну, хотя обтягивавший ее белый шелк, когда-то новый, теперь измялся и потускнел. Мисако бережно сняла урну с полки и поставила в сумку, потом наклонила голову и скороговоркой произнесла молитву. Холод пронизывал до костей, пахло плесенью. Она уже не в первый раз обратила внимание, какое все здесь старое, даже циновки на полу были протерты до дыр. Мисако внезапно ощутила радость от того, что забирает прах ставшей ей такой близкой девушки из такого неприятного места.

Алтарь семьи Танака находился в помещении, где покойный настоятель обычно принимал гостей, тоже довольно ветхом и запущенном. Перед открытым лаковым ларцом лежали приношения: рис, фрукты и цветы. Кто же заботился о семейном алтаре в отсутствие Тэйсина — младший священник, прихожане, а может быть, мать?

Мисако опустила сумку на пол и встала на колени, потом зажгла курительные палочки и поставила перед фигуркой Будды. Сложив руки, она помолилась и объяснила, почему забирает прах с собой в Токио, чувствуя, к своему огорчению, что в ее словах сквозит недавнее раздражение…

Впрочем, дедушка тоже нередко ссорился со своей дочерью, он меня поймет, подумала она.

Стоя на коленях перед улыбающимся лицом на фотографии, Мисако гадала, что сказал бы дедушка, будь он жив. Дым благовоний дрожал, заслоняя таблички, где каллиграфически выписанные иероглифы складывались в священные имена членов семьи, которые давались им после смерти. Мисако протянула руку и нежно коснулась пальцами имени деда, как дотрагивалась до его лица на похоронах. Повинуясь внезапному желанию, она обернулась и увидела мертвое тело старика, распростертое на футоне. Рядом на коленях сидела мать, благоговейно поправляя на покойном кимоно. Глаза ее, полные слез и лучившиеся любовью, на секунду мелькнули перед изумленным взглядом Мисако.

Потом видение исчезло, словно его и не было, но Мисако твердо знала, что наблюдала реальную сцену. Именно здесь, в этой комнате, Кэйко готовила тело дедушки к погребению. Очевидно, та энергия, те вибрации, как сказал бы Кэнсё, все еще витали здесь. Мисако невольно испытала благодарность высшим силам за их невероятный дар. Гнев на мать постепенно уходил, сменяясь пониманием и нежностью.

До слуха донеслись удары стенных часов с кухни. Времени оставалось совсем немного, надо было еще успеть попрощаться с Тэйсином. Попрощаться Мисако успела, однако поговорить как следует оказалось невозможно.