– Держись, –  прошептал я и, подхватив его подмышки, поволок к выходу.

            Мне стоило солидных  усилий сдвинуть раненого с места. Но вдруг хрипы прекратились, он выгнулся  дугой и в одно мгновение обмяк, едва слышно выдохнув последний раз. Собравшись  с силами, рванул в сторону двери, с большим трудом сдерживая крик отчаянья, а  когда, наконец, вытащил того на более-менее светлый участок коридора, понял,  что друг мой... ещё жив! Прямо у меня под ногами, с огромной чёрной дырой в  груди лежал труп Генчика, который я только что волок из холодильника в надежде  спасти.

            Снова череда  выстрелов! Теперь было отчётливо ясно, что доносятся они откуда-то снаружи.  Должно быть, Вовке удалось обезоружить и обезвредить Генчика, пришедшего убрать  первого заложника, и вырваться наружу. А о том, что он до сих пор жив, говорят  эти самые выстрелы. Взглянув в противоположную сторону коридора, подумал, что  Олю целесообразнее пока не выпускать, ради её же безопасности. Сжав рукоять  Вовкиного пистолета, лёгким шагом поспешил к выходу из барака.

Светало  быстро. Заметно посветлевшее небо залило густым, тусклым светом обломки  ржавеющей техники, какие-то металлические конструкции и железобетонные блоки.  Чуть поодаль – «УАЗ» Михалыча. Вокруг стояла абсолютная тишина. Перебежав на  полусогнутых к нагромождению бетонных плит, укрылся за ними и прислонился  спиной, стараясь как можно тише дышать. Ещё раз огляделся – никого. Пройдя к  противоположному краю плит, обошёл их и обнаружил лежащего лицом в землю, с  неестественно вывернутой наружу ногой, самого высокого из четвёрки.

– Здравствуй,  земляк, – послышался совсем рядом за спиной тихий голос Михалыча, – как же ты  вовремя! Пукалку брось…

Я начал  медленно разворачиваться, в надежде, что у того нет оружия, но почувствовав  затылком холодное дуло пистолета, решил, что будет лучше…

– Серый, у  него патроны кончились, – откуда-то слева донёсся голос Вовки, за ним – тяжёлые  шаги и удар где-то совсем рядом. Стон и ещё несколько ударов. Я, наконец,  решился обернуться. Вовка, сидевший верхом на Михалыче, старательно и с  какой-то чудовищной механичностью избивал того прикладом старой «Тулы»,  превращая голову в сплошное месиво. Я с трудом оттащил озверевшего друга от  бессознательного тела и с облегчением рухнул на землю, но заметив, что лежу в полуметре  от трупа долговязого, перекатился чуть в сторону.

Вовка ничего  не говорил, тяжело дыша. В утреннем свете его лицо имело совсем уж удручающий  вид. Казалось, били не руками, а гантелей: глаз практически не было видно из-за  гематом, нижняя губа разорвана, переносица съехала влево и была явно сломана,  одно ухо стало тёмно-фиолетовым, оно распухло и неестественно торчало  перпендикулярно голове. Засохшая бурая кровь, сплошным потоком застилала лицо.

Михалыч  застонал, приходя в себя. Вовка взял двустволку, взвёл курки и вставил ствол  тому в рот.

– Хватит! –  вскакивая на ноги и выставляя вперёд ладони, закричал я, – Хватит, друг!  Хватит…

На Вовкином  лице сейчас сложно было разобрать какие-то эмоции. Колоссальную ярость выдавали  лишь тяжёлое дыхание и дрожащие скулы.