|
Наука отошла к магии, а вот искусство… Прикладное искусство — вызолотить латы, изукрасить рукоять меча и тому подобное — не переводилось Портные также шили не хуже всех портных до-, меж- и послепотопья. Существовали сказители, былинщики, что нараспев прославляли героев древности и подвиги хозяев стола. Тем не менее искусство бельканто или даже простое трехаккордное музицирование считались огромной редкостью, и Норейко мог бы собирать толпы поклонниц, исполняя кабинетным баритоном репертуар Морфесси, Лещенко или Вертинского. Еще хуже обстояло дело с изобразительным искусством. Причудливые узоры для гобеленов, орнаменты — все это было, но вот изображение живого (и даже мертвого) — встречалось редко, очень редко. При том, что никаких запретов никто не налагал, напротив — рисуй, пой, сочиняй сколько душе угодно.
Видно, не было угодно душе. Последний из рисунков Фомин видел в Замке Т’Вер. Сильный рисунок, ничего не скажешь, но нарисовал его полубезумец перед уходом в отшельники. Что ж, бывают грибные места, бывают малинные. Здесь родятся тертые торговцы, настойчивые землепроходцы, упорные землепашцы, храбрые воины, много, много всякого люда родится. Сменится климат — столько Пушкиных появится, хоть книгопечатание вводи. А пока нам и Мара-Ха хватает. Действительно, если не можешь слагать слова лучше великого мудреца, к чему переводить ягнят? Пусть растут… Крепость порох свой держала сухим. Держала и приумножала. Рано или поздно война на территории Империи прокормит не только воина, а и хана, далекого барона, ледяного ярла со всеми приспешниками. Или же трон Императора покажется слишком лакомым кому-нибудь из самих белоземцев. Не герцогу, Ан-Жи счастлив боем, управление, законы, налоги для него слишком скучны. Но ни По-Ярк, ни Ан-Жи, увы, не вечны. Потому Крепость пыталась вырасти в становой хребет империи, хребет неломаемый, непроходимый, о который разобьется любой враг. Любой ли? И потому дело, по меркам Империи, крайне незначительное — гибель кадета — вырастало в нечто большее. Кадеты гибнут постоянно. На тренировках, упражняясь в вольтижировке, рубке, плавании, подводном бою, от злых лихоманок, да мало ли как может погибнуть кадет. Один на двадцать за зиму — приемлемое число. В случае же походов на лесовиков, в схватках с чудищами или вурдалаками это была уже смерть воина, честь пославшему Дому. Нет, никаких упреков Крепости быть не должно, да и не оправдания ради ищут они причину гибели. Ради спасения. Вековые планы имелись и прежде — римляне мечтали о распространении цивилизации на свой, римский, лад, да пришли гунны, Большой Инка Куа-Ра-Уар строил планы объединения континента, да приплыли железные люди с железными молниями… Стоит поискать, найдется сотня некогда процветавших стран, которые негаданно-нежданно превращались в развалины, пыль и золу. А если учесть еще и те, от которых и пыли не осталось… — В казну? — спросил Картье. — Мое дело решить, брать или не брать. А где хранить — целиком привилегия Панина. Я бы выставил медаль в Зал Почетных Даров. — У нас и зала-то такого нет. — Вот и организуем. Давно, кстати, пора. Отделим прилегающую к Хранилищу комнату попрочнее, несгораемую, неотпираемую, у Панина давно такая есть, в нее и положим. — Ту Панин для другого дела готовит. — Знаю, знаю. Не хочешь — отнеси ко мне, мол, проверять будем, что это за золото такое. А то бывает, поскребешь, позолота сотрется, а останется чистый люциферий, не к ночи будь помянут. Отдай… Нет, я сам. Он, действительно, сам проводил патрульных и кадета Туун-Бо до Железного зала. Картье, так сам увязался. Золотой Диск Фомин поместил в Анализатор, тот самый, что подсчитывал, взвешивал, измерял. |
