– Ты цела? – прошептала я. – Ничего не сломала?

Ты быстро проверила всё свое тело и помотала головой.

– Что ты вообще думала?! Ты же знаешь, что нельзя…

– А Амелии можно ходить по льду, – пискнула ты в ответ.

– Во‑первых, ты не Амелия. А во‑вторых, лед еще слишком слабый.

Ты вывернулась из моих объятий.

– Как и я сама!

Я осторожно развернула тебя и усадила к себе на колени, раскинув твои ножки по сторонам. Когда дети садятся в такую позу на качелях, это называется «паучок». Хотя тебе, конечно, не разрешали этого: слишком велика вероятность, что твоя нога застрянет в цепях.

– Нет, это не так, – заверила я ее. – Уиллоу, ты самый сильный человек, которого я знаю.

– Но тебе все равно хотелось бы, чтобы я не ездила в каталке. И не ложилась постоянно в больницу.

Шон настаивал, чтобы от тебя ничего не скрывали. И я наивно предположила, что после той беседы, если у тебя и оставались какие‑то сомнения, мои поступки сумели их развеять. Но я‑то волновалась о том, что ты услышишь, а не о том, что прочтешь между строк.

– Помнишь, я рассказывала тебе, что мне придется говорить неправду? Это обычное притворство, Уиллоу. – Я на миг замолчала. – Представь, что ты пришла в школу и одна девочка спрашивает, нравятся ли тебе ее кроссовки. А они тебе совсем не нравятся. Тебе кажется, что уродливей кроссовок не найти во всем мире. Ты ведь не скажешь ей об этом, правда? Потому что иначе она огорчится.

– Это называется «ложь».

– Я знаю. И в большинстве случаев лгать нельзя. Можно лгать только тогда, когда хочешь пощадить чьи‑то чувства.

Ты непонимающе уставилась на меня.

– Но ты же не щадишь моих чувств.

У меня в животе как будто провернули нож.

– Я не со зла.

– Значит, – поразмыслив, сказала ты, – это вроде как «День противоположностей», в который иногда играет Амелия?

Амелия изобрела эту игру примерно в твоем возрасте. Будучи уже тогда трудным ребенком, она отказывалась делать уроки, а когда мы на нее прикрикивали, хохотала и, напомнив, что сегодня День противоположностей, признавалась, что уроки уже готовы. Или третировала тебя, дразнясь Стеклянной Жопой, а когда ты прибегала к нам в слезах, опять ссылалась на День противоположностей и уверяла, что на самом деле так зовут самую красивую принцессу. Я так и не поняла, зачем Амелия придумала эту игру: от избытка воображения или в рамках своей бесконечной диверсии.

Но, может, хоть это поможет мне разрубить узел и, подобно Румпельштильцхен, сплести из лжи золотую пряжу.

– Точно, – кивнула я. – Совсем как «День противоположностей».

Тогда ты так ласково мне улыбнулась, что я почувствовала, как между нами тает лед.

– Хорошо, – сказала ты. – Я тоже мечтаю, чтобы ты не рождалась на свет.

Когда мы с Шоном только начали встречаться, я оставляла ему гостинцы в почтовом ящике. Сахарное печенье в виде его инициалов, ромовую бабу, липкие булочки с засахаренными орешками, миндальные ириски. Обращение «сладкий мой» я понимала буквально. Я представляла, как он открывает ящик, чтобы достать счета и каталоги, а видит там мармелад, кусок медовика или сливочную помадку. «Ты не разлюбишь меня, если я наберу тридцать фунтов?» – спрашивал Шон, а я со смехом отвечала: «А с чего ты взял, что я тебя люблю?»

Конечно, я его любила. Но проявлять любовь мне всегда было проще, чем высказывать.