Ты мотнула головой.

– Не хочу.

– Хотя бы попробуй. Если будет слишком больно, остановимся.

Ты несмело поднимала руку, пока не коснулась резинового кольца кончиками пальцев.

– Всё?

– Ну же, Уиллоу, ты ведь не слабачка! – уговаривала тебя Молли. – Возьмись за него и сожми…

Для этого тебе пришлось поднять руку еще выше. В глазах у тебя заблестели слезы, отчего белки словно заискрились. Оператор взял твое личико крупным планом.

– Ой, – только и промолвила ты, прежде чем расплакаться вголос. Рука уже плотно охватывала кольцо. – Пожалуйста, Молли, давай остановимся…

Шарлотта, еще секунду назад стоявшая рядом, вдруг метнулась и разжала твои пальцы. Прижав руку к боку, она нежно качала тебя, будто в колыбели.

– Всё хорошо, солнышко, – бормотала она. – Прости меня. Прости, что Молли заставила тебя попытаться.

Заслышав это, Молли резко обернулась, но смолчала, заметив камеру.

Шарлотта не открывала глаз и, возможно, тоже плакала вместе с тобой. Мне показалось, что я присутствую при очень интимном моменте. Протянув руку, я ухватилась за длинный нос камеры и одним мягким движением направила его в пол.

Оператор отключил питание.

Шарлотта сидела по‑турецки, умостив тебя в выемке собственного тела. Ты напоминала эмбриона, но только смертельно уставшего. Я смотрела, как она гладит твои волосы и что‑то шепчет на ухо, приподымая тебя на руках. Развернувшись так, чтобы она могла нас видеть, а ты – нет, Шарлотта спросила:

– Снять успели?

Однажды я смотрела репортаж о двух парах, чьих детей случайно перепутали в роддоме. Узнали об этом они лишь несколько лет спустя, когда у одного ребенка обнаружили какую‑то ужасную наследственную болезнь и не смогли найти истоков в генетических картах родителей. Тогда они нашли вторую семью, и матери обменялись сыновьями. Одна из них – кстати, та, которой вернули здорового ребенка, – страшно убивалась. «Я держу его – и чувствую, что это не тот, – всхлипывала она безутешно. – И пахнет он не так, как мой мальчик».

Сколько же времени нужно, чтобы ребенок стал твоим? Возможно, столько же, сколько нужно, чтобы из новой машины выветрился запах, а новый дом начал собирать пыль. Возможно, это был тот самый процесс, который принято называть «сближением»: процесс узнавания своего ребенка, как самого себя.

Но как быть, если ребенку узнать своего родителя не удавалось?

Взять, к примеру, меня и мою биологическую мать. Или тебя. Ты задавалась вопросом, зачем твоей матери понадобились мои услуги? Зачем за тобой по пятам ходят люди с камерой? Возвращаясь в класс, не догадывалась ли ты, что мать специально заставила тебя плакать, чтобы разжалобить присяжных?

Слова Шарлотты эхом звенели у меня в ушах: «Прости, что Молли заставила тебя попытаться». Но ведь заставила ее не Молли. На этом настояла сама Шарлотта. Действительно ли ее заботило восстановление диапазона движений в твоей правой руке после перелома? Или же она знала, что ты расплачешься перед камерой?

У меня детей не было и, возможно, не будет никогда. Но я знала немало людей, которые ненавидели своих матерей – то ли слишком холодных, то ли слишком радетельных. То ли они слишком часто жаловались, то ли ничего не замечали. В ходе взросления мы все отдаляемся от своих матерей, это неизбежно.

У меня вышло по‑другому. Я росла, ощущая незримый буфер между собой и своей приемной матерью. Однажды на уроке химии я узнала, что объекты вообще не могут соприкасаться: из‑за отталкивания ионов сохраняется инфинитезимальное пространство. Так что даже если вам кажется, что вы держите человека за руку или третесь о какой‑то предмет, на атомарном уровне это неправда.