|
Каждый переход осуществлялся с предельной осторожностью: из постели на ходунки, с ходунков – в ванную, из ванной – обратно на кровать, одеваться. Поскольку утро было для тебя самым болезненным временем (попробовали бы вы поспать на срастающихся костях), Шарлотта за полчаса до нашего приезда дала тебе болеутоляющее. После этого ты еще чуть‑чуть подремала, пока оно не начало действовать, и только тогда она помогла тебе встать окончательно. Шарлотта выбрала кофту с «молнией» спереди, чтобы тебе не приходилось поднимать руки и натягивать свитер через голову: последний гипс тебе сняли всего неделю назад, и выше локтя рука оставалась неподвижной.
– Что еще сегодня болит? Кроме руки? – спросила Шарлотта. Ты словно произвела быструю инвентаризацию своего скелета. – Бедро, – поразмыслив, ответила ты. – Как вчера или сильнее? – Как вчера. – Пойдешь сама? – спросила Шарлотта, но ты помотала головой. – От ходунков болит рука. – Тогда я привезу кресло. – Нет! В кресле я не хочу… – Уиллоу, выбора у тебя нет. Я не смогу целый день носить тебя на руках. – Но я терпеть не могу это кресло… – Тогда старайся, чтобы поскорее научиться ходить самой. На камеру Шарлотта объяснила, что ты оказываешься между двух огней: старый перелом на руке еще не сросся, а на бедре уже появился новый. Адаптационное оборудование – те же ходунки – создавало нагрузку на руку, а ты не могла терпеть это долгое время. Оставалось, следовательно, только кресло с ручным управлением. Кресло тебе не меняли с двух лет. В свои шесть ты уже давно из него выросла и под конец дня неизменно жаловалась на боль в спине и во всех мышцах, но страховка не покрывала приобретение нового кресла, пока тебе не исполнится семь лет. Я ожидала стандартной утренней суматохи, усугубленной твоими особыми потребностями, но Шарлотта действовала методично. Пока Амелия судорожно искала тетрадку с домашним заданием, она успела расчесать тебе волосы и заплести две косы, поджарить яичницу и тосты, загрузить тебя в машину вместе с ходунками, тридцатифунтовым инвалидным креслом, раскладным столиком и ножными скобками (это понадобится на сеансе физиотерапии). На автобусе ты ездить не могла – из‑за неизбежных кочек на дороге могли возникнуть микротрещины, – так что в садик тебя повезла Шарлотта, по пути закинув в школу и Амелию. Я ехала за вами на своей машине. – Из‑за чего весь сыр‑бор? – спросил оператор, когда мы остались одни. – Ну, маленькая. Ну, ходит с трудом. И чего? – Если ты сейчас резко нажмешь на тормоз, у нее будет перелом, – пояснила я. Но в глубине души я знала, что он прав. Присяжные увидят, как Шарлотта завязывает своей дочери шнурки на ботинках и застегивает на ней ремень безопасности в машине, и рассудят, что жизнь у нее не сложнее, чем у любого маленького ребенка. Нам нужна была настоящая драма – падение или, еще лучше, перелом. Господи, что же я за человек – желаю шестилетней девочке покалечиться? Когда мы приехали, Шарлотта выволокла всё снаряжение из машины и сгрузила в углу классной комнаты. В краткой беседе с учительницей и твоей помощницей Шарлотта рассказала, что гебя сегодня беспокоит. Ты тем временем сидела в кресле у шкафчиков, к которым все прочие дети шустро подбегали вешать пальто и разуваться. У тебя развязался шнурок, и ты попыталась сама его завязать, но не смогла дотянуться. Какая‑то девочка помогла тебе. «Я как раз научилась», – равнодушно заметила она и, сделав две петельки, стянула их узлом, после чего вприпрыжку поспешила по своим делам. Ты проводила ее долгим взглядом. «Я и сама умею», – сказала ты с каким‑то едва слышным надрывом. |
