– Все?

– Ну я уж точно знаю.

«И мне этого достаточно», – поняла я.

Несколько минут спустя мы были уже на катке. Краснощекие мальчишки выезжали через главный вход, волоча на спинах гигантские мешки с хоккейной формой. Меня всегда забавлял контраст между изящными фигуристками и зверской наружности хоккеистами.

И лишь зайдя внутрь, я поняла, что кое о чем забыла, – даже не то что забыла, а умышленно заблокировала в памяти: Амелия тоже тут будет.

Она очень сильно изменилась: вся в черном, в перчатках без пальцев, обтерханных джинсах и военных ботинках, еще и эти синие волосы. Между ней с Шарлоттой разгорелся спор.

– Мне плевать, кто меня слышит! – вопила она. – Я тебе сказала, что не хочу больше кататься на коньках.

Эмма крепко вцепилась мне в руку.

– Спокойно, – еле слышно приказала она.

Но было уже слишком поздно. Городок у нас маленький, а история громкая. Все присутствующие – и дети, и мамы – ждали, чем разрешится наша встреча. И ты – ты тоже заметила меня с лавки, полускрытая сумкой Амелии.

На правую руку тебе наложили гипс. Как же ты ее сломала на этот раз? Еще четыре месяца назад я бы знала все подробности.

Но, в отличие от Шарлотты, мне своим грязным бельем размахивать не хотелось. Задержав дыхание, я потащила тебя к раздевалке.

– Ну хорошо. Сколько длится этот урок? Час?

– Мама…

– Я, наверное, пока съезжу в химчистку, не буду тут околачиваться…

– Мама. – Эмма взяла меня за руку, словно совсем маленькая девочка. – Не ты это начала.

Я кивнула, не зная, что еще ответить. Я ждала от своей лучшей подруги одного – честности. Если последние шесть лет жизни она подспудно верила, что я допустила жестокую ошибку во время ее беременности, почему же не сказала об этом ни слова? «Кстати, а как так вышло, что ты не…» Возможно, с моей стороны наивно было верить, что молчание – это знак довольства и благодушия, а не питательная среда для зарождения вопросов. Возможно, глупо было верить, что друзей связывают взаимные обязательства. Но я верила. И для начала мне хотелось бы услышать хоть какое‑то объяснение.

Эмма зашнуровала коньки и поспешила на лед. Выждав с минуту, я вышла из раздевалки и замерла у изогнутого плексигласового барьера. В одном конце катка сгрудились новички – целая сороконожка из детворы в ватных штанах и велосипедных шлемах. Лапки свои эта сороконожка расставляла несуразным треугольником. Когда падала одна девочка, вслед за ней валились и все остальные. Эффект домино. Еще совсем недавно Эмма была точно такой же, но сейчас она уже переместилась на другой конец катка и в данный момент репетировала «волчок» под пристальным надзором тренера.

Ни Амелии, ни тебя, ни даже Шарлотты нигде не было видно.

Когда я дошла до машины, пульс уже почти вернулся к норме. Я села за руль, завела мотор. Когда в окошко постучали, я подскочила на месте.

Укутав нос и рот шарфом, Шарлотта смотрела на меня слезящимися от ветра глазами. Поколебавшись, я все‑таки опустила стекло.

Судя по ее виду, страдала она не меньше моего.

– Я… я просто хотела тебе кое‑что сказать. – Она сделала паузу. – В этом не было ничего личного.

Молчание далось мне сильной болью. Я сжала зубы.

– Мне дали шанс обеспечить Уиллоу на всю оставшуюся жизнь. – Облачка пара, вырывавшиеся изо рта, свивались в венок вокруг ее лица. – Я не виню тебя за то, что ты меня ненавидишь. Но не нужно меня осуждать, Паипер. Потому что если бы Уиллоу была твоей дочерью… я знаю, ты поступила бы точно так же.

Ее слова повисли в морозном воздухе, на гильотине оконного стекла, и я не сразу отважилась их оттуда снять.