Я увидела, как Шон буквально разжевывает слово, которое мы не хотели произносить вслух.

– Нас не интересует аборт.

Генетик кивнул.

– Но как? – спросила я.

Шон в ужасе на меня взглянул.

– Шарлотта, ты вообще понимаешь, о чем идет речь? Я видел фотографии…

– Существует ряд методов, – ответил Боулз, глядя на меня. – Аборт путем частичного рождения, например. Или преждевременные роды после остановки сердца у плода.

– «Плода»? – вспыхнул Шон. – Это вам не плод! Это моя дочь!

– Если прерывание не рассматривается…

– Не рассматривается? В жопу такие рассмотрения! О таком вообще нельзя говорить. – Шон резким движением поднял меня с кресла. – Думаешь, матери Стивена Хокинга тоже пришлось выслушивать всю эту херню?

Сердце у меня бешено колотилось, дыхание сперло в груди. Я не знала, куда Шон меня ведет, и мне было абсолютно всё равно. Я просто понимала, что больше ни секунды не могу слушать этого врача, рассуждающего о твоей жизни и смерти так, будто он просматривает учебник о Холокосте, Инквизиции или событиях в Дарфуре. Событиях слишком чудовищных, чтобы читать о них целиком, в подробностях.

Шон потащил меня по коридору и засунул в лифт, как раз смыкавший створки.

– Прости, – сказал он, прислоняясь к стене. – Я просто… Не мог.

Мы были не одни в кабинке. Справа стояла женщина лет на десять меня старше. Руки ее покоились на ручках инвалидного кресла – не просто кресла, настоящего произведения искусства, – в котором сидел, скрючившись, ребенок. Это был мальчик‑подросток, худой и угловатый; головой он опирался на выступ на спинке кресла. Локти у него были вывернуты наружу, очки наискось болтались на переносице. В открытом рту виднелся толстый, в пузырях слюны язык. «Аааааа, – пел он, – аааааа!»

Мать коснулась рукой его щеки.

– Да‑да, всё правильно.

Может, она действительно понимала, что он хочет сказать? Может, существует отдельный язык утраты? Может, все, кому на долю выпали страдания, говорят на своем диалекте, непонятном беспечным окружающим?

Я не могла отвести глаз от пальцев этой женщины, гладящих волосы сына. Узнавал ли мальчик прикосновения матери? Улыбался ли ей? Сможет ли он когда‑то произнести ее имя?

А ты – сможешь?

Шон крепко стиснул мою ладонь в своей.

– Мы справимся, – прошептал он. – Вместе мы справимся с чем угодно.

Я ничего не говорила, пока лифт не остановился на третьем этаже и женщина не выкатила коляску в холл. Двери снова закрылись, и мы с Шоном как будто остались одни в безвоздушном пространстве.

– Хорошо, – сказала я.

– Расскажите, пожалуйста, как прошли роды, – попросила Марин, возвращая меня в текущий момент.

– Она родилась раньше срока. Доктор дель Соль назначила мне кесарево сечение, но всё произошло очень быстро. Родившись, она закричала, и ее понесли на рентген и прочие обследования. Увидела я Уиллоу только через несколько часов. Она к тому моменту уже лежала в поролоновой корзинке, вся обмотанная бинтами. У нее заживало семь переломов, четыре новых появилось в ходе родов.

– В больнице еще что‑нибудь произошло?

– Да, Уиллоу сломала ребро, и острый конец проткнул ей легкое. Я… я ничего страшнее в жизни не видела. Она вдруг посинела, набежали врачи, стали делать ей искусственное дыхание, воткнули иголку между ребер… Они сказали мне, что ее грудная полость заполнилась воздухом и из‑за этого сердце и трахея сместились в сторону. А потом ее сердце перестало биться. Ей стали делать закрытый массаж сердца, ломая попутно еще ребра, и подсоединили трубку, чтобы органы вернулись на место.