Я не знала, как деликатнее подвести ее к теме позднесроковых абортов. Даже для людей, в отличие от Шарлотты далеких от католической церкви, это был очень сложный момент. С другой стороны, а какие легкие моменты связаны с прерыванием беременности? За частичное рождение брались всего несколько врачей в стране – несколько высокопрофессиональных врачей, сознательно идущих на колоссальный риск. В некоторых случаях, не рассматривавшихся до принятия закона о двенадцатинедельном максимальном сроке, эти врачи давали последний шанс – родить ребенка без единого шанса на выживание. Вы можете возразить, что без шрамов пациентка не останется при любом исходе, но, как справедливо заметила Шарлотта, тут счастливых концов не предусмотрено.

– А я не хочу, чтобы страдала ты, – ответила я.

– Шон не хочет.

– Шон не беременный.

Шарлотта отвела глаза.

– Как можно лететь через всю страну с ребенком в утробе, зная, что обратно ты вернешься уже без него?

– Если хочешь, я полечу с тобой.

– Не знаю, – всхлипнула она. – Я не знаю, чего я хочу. Как бы ты поступила на моем месте?

Два месяца спустя мы стояли по разные стороны твоей больничной кроватки. Комнату, под завязку набитую машинами, которые поддерживали жизнь в своих маленьких подопечных, заливал ярко‑голубой свет; мы словно плыли на большой глубине.

– Ты бы подписала? – снова спросила Шарлотта, не дождавшись ответа.

Не спорю: подписать отказ от реанимации ребенка, уже явившегося в этот мир, гораздо труднее, чем прерывать беременность. Если бы Шарлотта решилась на аборт на двадцать седьмой неделе, ее утрата была бы сокрушительной, но чисто теоретической: она ведь не успела бы тебя увидеть. Теперь же она снова должна была решить твою участь. Только ты уже страдала у нее на глазах.

Шарлотта не раз обращалась ко мне за советом: насчет зачатия, насчет позднего аборта, насчет этого отказа.

Как бы я поступила на ее месте?

Я бы вернулась в тот день, когда Шарлотта попросила меня помочь ей забеременеть, и отослала ее к другому специалисту.

Вернулась бы в те времена, когда мы смеялись вместе чаще, чем плакали.

Вернулась бы в те времена, когда ты еще не стояла между нами.

Я сделала бы всё возможное, чтобы ты не чувствовала, будто мир рассыпается в прах.

Если вы прекращаете страдания любимого человека – до того ли как он начал страдать, в разгар ли, – то что это такое: милость или убийство?

– Да, – прошептала я. – Подписала бы.

Марин

– Знания приходили с опытом, – сказала Шарлотта. – Как держать Уиллоу и менять ей подгузники, чтобы ничего не сломать. Как по звуку догадаться, что она что‑то сломала, когда мы просто несли ее на руках. Мы выяснили, где можно заказать переносную кроватку и специальные «слинги», в которых ремешки не сломают ей ключицу. Мы начали понимать, когда надо везти ее в больницу, а когда мы справимся сами. Водонепроницаемые повязки хранились у нас в гараже. Мы летали в Небраску, потому что там есть хирурги‑ортопеды, которые занимаются конкретно ОП. Записали Уиллоу на курс памидроната в детскую больницу Бостона.

– А перерывы в этой насыщенной жизни случаются?

Шарлотта улыбнулась.

– Пожалуй, что нет. Мы не строим планов. А зачем? Все равно ведь не угадаешь, что произойдет завтра. Всегда найдется новая травма, которую мы еще не знаем, как лечить. Перелом ребра, например, совсем не похож на перелом позвоночника. – Она на миг умолкла. – В прошлом году у Уиллоу было и такое.

Кто‑то из присяжных с присвистом вздохнул, отчего Гай Букер издевательски закатил глаза, а я в душе возликовала.

– Вы не могли бы рассказать суду, как вам удается все это оплачивать?

– Это очень сложно, – призналась Шарлотта.