– Вы не могли бы рассказать суду, как вам удается все это оплачивать?

– Это очень сложно, – призналась Шарлотта. – Я раньше работала, но когда родилась Уиллоу, мне пришлось уволиться. Даже когда она ходила в ясли, я все равно должна была быть готова мчаться к ней в любую минуту. Понятное дело, это невозможно, когда работаешь шеф‑поваром в ресторане. Мы думали нанять ей няню, которой можно было бы доверять, но ее услуги стоили дороже, чем я зарабатывала. А из агентства нам, бывало, присылали женщин, которые ничего не знали об ОП, или не говорили по‑английски, или вообще не понимали, какую работу придется выполнять. Мне нужно было постоянно быть рядом с ней, постоянно защищать ее. – Она пожала плечами. – Мы не дарим друг другу ценные подарки на дни рождения и на Рождество. У нас нет индивидуальных пенсионных счетов и сбережений, на которые дети смогут учиться в колледже. Мы не ездим в отпуск. Все наши средства уходят на оплату того, что не покрывает страховка.

– Например?

– Памидронат Уиллоу колют бесплатно, потому что это часть клинического исследования. Но рано или поздно ее отстранят, и каждый укол будет стоить больше тысячи долларов. Каждая ножная скобка стоит пять тысяч, операции по вживлению стержней – сто тысяч. Артродез позвонков, который необходимо будет сделать в переходном возрасте, обойдется еще в несколько раз дороже – это не считая перелета в Омаху. Даже если страховка частично покрывает эти расходы, все равно получается очень дорого. А есть ведь еще куча мелочей: ремонт инвалидного кресла, овчина для гипса, пузыри со льдом, одежда, которую можно носить с гипсом, разные особенные подушки, чтобы Уиллоу было удобно спать, рампы для удобного заезда в дом. По мере взросления ей потребуется все больше оборудования: палочки, зеркала и другие предметы для людей маленького роста. Даже отладка машины – чтобы педали было проще нажимать, чтобы не образовывались микротрещины, – обойдется в десятки тысяч долларов, а люди из Бюро по восстановлению трудоспособности оплачивают только одну машину, потом всю жизнь платишь сам. Она может поступить в колледж, но даже высшее образование будет стоить нам дороже обычного: ей ведь понадобится много особых приспособлений. К тому же лучшие колледжи для таких детей, как Уиллоу, расположены далеко от Бэнктона – следовательно, возрастут транспортные расходы. Мы уже сняли все деньги с пенсионного счета моего мужа и перезаложили дом. Я исчерпала кредит на двух карточках. – Шарлотта перевела взгляд на присяжных. – Я знаю, что вы думаете обо мне. Что я подала этот иск ради денег.

Я замерла, не понимая, что она творит. Такого мы не репетировали.

– Шарлотта, вы…

– Пожалуйста, дайте мне закончить. Да, я говорю о больших ценах. Но не только в финансовом смысле. – Она моргнула, смахивая слезинки. – Я не сплю по ночам. Я чувствую себя виноватой, когда смеюсь над какой‑нибудь шуткой по телевизору. Иногда я смотрю на ровесниц Уиллоу, которые резвятся на площадке, и ненавижу их – до того я завидую легкости, с которой им все дается. Но в тот день, когда я подписала отказ от реанимации, я пообещала своей дочери: «Если ты не сдашься, я тоже не сдамся. Если не умрешь, то будешь жить счастливо, уж я об этом позабочусь». Хорошая мать должна так поступать, не правда ли? – Она покачала головой. – Обычно как бывает: родители ухаживают за детьми, дети растут – и меняются с ними ролями. Но в нашем случае ролями поменяться не выйдет. Я всегда должна буду ухаживать за ней. Поэтому я и пришла сюда сегодня. Чтобы задать вам вопрос: как я буду заботиться о своей дочери, когда умру?

В наступившей тишине можно было бы услышать, как иголка падает на пол. Как бьется чье‑то сердце.

– Ваша честь, – сказала я, – у меня всё.