В какой‑то момент на кухню заскочила Амелия. Шарлотта тут же утерла слезы.

– Привет, солнышко, – сказала она.

– Я пришла пожелать ребеночку спокойной ночи, – сказала Амелия и, подбежав к Шарлотте, обхватила ее живот.

Шарлотта чуть слышно всхлипнула.

– Осторожнее, – только и сказала она.

И я поняла, о чем она думает: что от чрезмерной любви у тебя сломается какая‑нибудь кость.

– Но я хочу, чтобы он скорее родился, – сказала Амелия. – Надоело ждать.

Шарлотта встала.

– Думаю, мне тоже стоит прилечь.

Она взяла Амелию за руку, и они вместе ушли.

Шон присел на освободившийся стул.

– Это ведь из‑за меня, да? – На лице его читалась тревога. – Это из‑за меня у нас будет такой ребенок.

– Нет…

– Шарлотта родила одного абсолютно здорового. Всё ясно.

– Это, скорее всего, спонтанная мутация. От тебя ничего не зависело. – И от меня тоже. Но я, как и Шон, все равно чувствовала себя виноватой. – Будь к ней внимательнее, сейчас ей нельзя впадать в отчаяние. Не позволяй ей искать информацию в Интернете, пока не сходите к врачу. Не говори, что переживаешь.

– Я не могу ей врать.

– Если любишь – соврешь.

И вот теперь, столько лет спустя, я не понимала, почему сама не могу простить Шарлотту, которая лишь последовала моему совету.

Гай Букер мне не нравился, но, с другой стороны, когда выбираешь себе адвоката на случай врачебной халатности, тебе и не нужны ребята, которых ты пригласила бы на рождественский ужин. Он делал так, что свидетели на трибуне извивались, словно насекомые, пришпиленные булавкой пытливого коллекционера.

– Мисс Вайсбах, – сказал Букер, вставая для перекрестного допроса, – вы когда‑нибудь видели эмбрионов с такими же укороченными тазобедренными суставами?

– Конечно.

– А что было дальше, вам известно?

Адвокат Шарлотты привстала.

– Протестую, Ваша честь. Свидетельница – всего лишь лаборантка, а не квалифицированный врач.

– Она сталкивается с этим ежедневно, – возразил Букер. – Она окончила курсы по расшифровке сонограмм.

– Принято.

– Ну, – оскорбленно фыркнула Джанин, – между прочим, расшифровывать результаты УЗИ не так‑то просто. Пускай я всего лишь лаборантка, но именно я отмечаю проблемные зоны. – Она кивнула в мою сторону. – Моей начальницей была Пайпер Рис. Я просто выполняла свои обязанности.

Она больше ничего не сказала, но я все равно услышала продолжение: «В отличие от тебя».

Шарлотта

С моим адвокатом что‑то случилось. Она постоянно мялась и ерзала, пропускала мимо ушей вопросы и забывала ответы. Неужели сомнения заразны? Неужели, просидев целый день рядом со мной, – а я порывалась встать и все это немедленно прекратить, – она наутро проснулась с тем же порывом?

Она вызвала незнакомого мне свидетеля – доктора Турбера, британца, ранее возглавлявшего отдел радиологии в детской больнице Люсиль Пэкард в Стэнфорде. Затем он перебрался в Омаху, где стал применять свои знания на должности рентгенолога для детей с ОП. Согласно бесконечному списку его заслуг, зачитанному Марин, доктор Турбер за свою карьеру расшифровал тысячи УЗИ, прочел множество лекций по всему миру и две недели своего ежегодного отпуска тратил на уход за беременными женщинами в бедных странах.

Если вкратце, то это был святой. Только очень умный.

– Доктор Турбер, – начала Марин, – вы могли бы разъяснить азы ультразвука для непосвященных?

– В акушерстве его используют как диагностический инструмент, – сказал он.