Когда меня представили Шарлотте, та протянула мне руку – и между нашими ладонями словно бы сверкнула искра, ошарашив нас обоих. Девочки ели в гостиной, взрослые уселись за стол. Пайпер угостила меня карамельно‑пекановым тортом, который испекла Шарлотта.

– Ну, что скажешь? – спросила Шарлотта.

Крем был еще теплым и таким сладким… Тесто таяло на языке, как воспоминания.

– Думаю, мы должны пожениться, – сказал я, и все рассмеялись. Но я не шутил.

Мы говорили о своих первых поцелуях. Пайпер рассказала, как какой‑то мальчик затащил ее в посадку за игровой площадкой под предлогом того, что за ясенем спрятался единорог. Робу девочка‑старшеклассница заплатила пять долларов за практическое занятие. Шарлотта же, как выяснилось, впервые поцеловалась только в восемнадцать лет.

– Поверить не могу! – воскликнул я.

– А как у тебя это случилось? – спросил Роб.

– Не помню, – ответил я.

К тому моменту я вообще перестал замечать кого‑либо, кроме Шарлотты. Я мог бы с точностью до дюйма определить расстояние, разделявшее наши ноги под столом. Я мог бы описать, как пламя свечи играло в ее кудрях. Я не помнил своего первого поцелуя, но знал, что последний будет с ней.

– А Амелия с Эммой сидели в гостиной, – напомнила мне Пайпер. – Мы настолько увлеклись беседой, что совсем о них забыли.

И я увидел это как наяву: мы все, столпившись, стоим в крохотной уборной, а Роб кричит на дочь, которая заставила Амелию вытряхнуть сухой собачий корм в унитаз.

Пайпер рассмеялась.

– Эмма все твердила, что там корму было не больше чашки.

Но корм разбух и забил трубу. Даже удивительно, как быстро он вышел из‑под контроля.

Смех Пайпер начал стихать. Эмоциям свойственно с легкостью преодолевать границы – и вот она уже рыдала.

– Господи, Шон… Как мы до этого докатились?

Смущенно переминаясь с ноги на ногу, я неуклюже приобнял ее.

– Всё хорошо.

– Нет, не всё хорошо! – всхлипывая, возразила Пайпер и уткнулась мне в плечо. – Я никогда, никогда в жизни не была злодейкой! А теперь я вхожу в этот зал суда – и становлюсь именно ею.

Я не впервые обнимал Пайпер Рис. Так поступают все супружеские пары: вы приходите в гости, отдаете непременную бутылку вина и целуете хозяйку в щеку. Возможно, я краешком разума улавливал информацию: Пайпер выше Шарлотты, к примеру, и пахнет она какими‑то незнакомыми духами, а не ванилью и грушевым мылом, как моя жена. В любом случае, это были треугольные объятия: на уровне щек вы соединялись, а тела расходились наискось, подальше друг от друга.

Но сейчас Пайпер прижалась ко мне. Ее слезы обжигали мне шею. Я чувствовал изгибы ее тела, чувствовал его вес. И я сразу же понял, когда она почувствовала мое.

А потом она начала целовать меня, или я начал ее целовать, и на вкус она была как спелая вишня, и глаза у меня закрылись, и в этот миг я видел перед собой лишь Шарлотту.

Мы одновременно отскочили друг от друга и отвели взгляды. Пайпер потерла щеки. «Я никогда, никогда в жизни не была злодейкой», – говорила она.

Всё в жизни бывает в первый раз.

– Прости, – сказал я, невольно перебив Пайпер.