– Прости, – сказал я, невольно перебив Пайпер.

– Я не должна была…

– Ничего не было, – сказал я. – Давай представим, что ничего не было, ладно?

Пайпер с грустью на меня посмотрела.

– Шон, если ты не хочешь что‑то замечать, это еще не значит, что этого нет.

Не знаю, о чем она говорила: об этом миге, об этом ли иске, а может, о том и другом. Я хотел произнести тысячу фраз, каждая из которых начиналась и заканчивалась извинениями, но с губ сорвалось другое.

– Я люблю Шарлотту, – сказал я. – Я люблю свою жену.

– Я знаю, – прошептала Пайпер. – Я тоже ее любила.

Шарлотта

Фильм, в котором засняли один день из твоей жизни, Марин собиралась показать присяжным под конец. Эмоциональный противовес холодным неоспоримым фактам, изложенным актуарием, который с точностью до копейки подсчитал, во сколько обходится содержание ребенка‑инвалида в этой стране. Мне казалось, что с того дня, как съемочная группа потащилась за тобою в школу, прошла целая вечность. Меня, признаться, несколько тревожил результат. Вдруг присяжные посмотрят на нашу повседневную жизнь и подумают, что она не сильно‑то отличается от повседневной жизни любого другого человека?

Марин просила меня не беспокоиться: уж она‑то позаботится, чтобы зрелище убедило присяжных. И едва первые образы спроецировались на экран, я поняла, что беспокоилась напрасно: монтаж – это настоящее чудо.

Сначала появилось твое лицо, отраженное в окне, через которое ты смотрела на улицу. Ты ничего не говорила, но слов и не требовалось. В твоих глазах можно было прочесть целую жизнь беспрерывной тоски.

Камера выглянула в окно, проследив за твоим взглядом, и уставилась на твою сестру, нарезающую круги на коньках.

Пока я застегивала тебе ножные скобы (сама ты не дотягивалась), заиграли первые аккорды песни. Я почти сразу ее узнала: «Надеюсь, ты будешь танцевать».

В кармане жакета у меня завибрировал мобильный.

Вообще‑то на судебные заседания телефоны проносить нельзя, но я объяснила Марин, что постоянно должна быть на связи – на всякий пожарный. Она пошла на уступки. Я вытащила трубку и посмотрела на экран.

Абонент ДОМ.

На другом экране ты, между тем, сидела на уроке, и детишки мельтешили вокруг тебя, словно стайка рыбок. Они кружили в хороводе, а ты неподвижно сидела в инвалидном кресле.

– Марин, – прошептала я.

– Потом, – цыкнула она.

– Марин, у меня звонит телефон…

Она наклонилась ко мне и прошипела:

– Если вы сейчас ответите, присяжные растерзают вас за бессердечие.

И мне пришлось проигнорировать вызов, хотя тревога неуклонно росла. Может, присяжные решат, что меня огорчает этот фильм. Телефон умолкал на мгновение – и возобновлял вибрацию через считанные секунды. Я смотрела, как ты, покусывая верхнюю губу, бредешь к мату; физиотерапия. Телефон снова задрожал, и я еле слышно охнула.

А вдруг ты упала? Вдруг сиделка не знает, как быть? Вдруг случилось что‑то похуже простого перелома?

Я слышала за спиной какие‑то шорохи; это женщины лезли в сумочки за салфетками. Я видела, что жюри потрясли твои слова и твое ангелоподобное личико.

Телефон опять завибрировал, словно пуская ток по моему телу. На этот раз я аккуратно его вытащила, чтобы взглянуть на окно сообщений. Не вынимая рук из‑под стола, я сняла с трубки крышечку.

УИЛЛОУ РАНЕНА ПОМОГИ

– Мне надо уйти, – прошептала я Марин.

– Через пятнадцать минут пойдете… Еще рано для перерыва. Я снова посмотрела на экран. Сердце билось, как птица в клетке. «Ранена»? Так почему сиделка ей не поможет?

Ты сидела на мате, растопырив ноги.