– Папочка, – закричала ты из гостиной, – руки!

– Хорошо, – еле слышно выдохнул я. – Хорошо.

Досчитав до десяти, я отнес сковороду к мусорному ведру и вытряхнул содержимое. Раскаленный металлический обод коснулся моего запястья, и я с грохотом выронил посудину.

– Мать твою! – вскрикнул я и бросился к раковине, чтобы остудить обожженную кожу.

– Это я хочу помыть руки, – заныла ты.

Амелия неодобрительно скрестила руки на груди.

– Будешь должен Уиллоу четвертак, – сказала она.

К девяти вечера вы уже уснули, кастрюли были вымыты, а посудомоечная машина издавала негромкое урчание. Я прошелся по всему дому, гася свет, и только потом прокрался в темноту нашей спальни. Шарлотта лежала на спине, прикрыв лицо рукой.

– Можешь не ходить на цыпочках, – сказала она. – Я не сплю. Я присел рядом.

– Тебе уже лучше?

– Теперь смогу носить платья на размер меньше. А как там девочки?

– Нормально. Вот только пациент Уиллоу, увы, скончался.

– Что?

– Ничего. – Я опрокинулся на спину. – Поужинали бутербродами с арахисовым маслом и вареньем.

Она рассеянно погладила мою руку.

– Знаешь, за что я тебя люблю?

– Ну?

– По сравнению с тобой я такая умница…

Сомкнув руки на затылке, я уставился в потолок.

– Ты больше ничего не печешь.

– Да, но и блины у меня не подгорают, – улыбнулась Шарлотта. – Амелия на тебя настучала, когда пришла пожелать спокойной ночи.

– Я не шучу. Помнишь, ты делала крем‑брюле, и шоколадные эклеры, и птифуры…

– Наверное, появились заботы поважнее.

– Ты говорила, что хочешь открыть свою кондитерскую и назвать ее «Помпадур».

– «Конфитюр», – поправила ты.

Я, может, перепутал название, но я помнил, что это такое. Это нечто вроде джема, желе с измельченными и уваренными с сахаром ягодами. Ты обещала однажды приготовить этот самый конфитюр, а когда таки выполнила обещание, то опустила в него палец, прочертила на моей груди дорожку и целовала, пока там не осталось ни единой капли.

– Так обычно и бывает с мечтами, – сказала Шарлотта. – Жизнь вносит свои коррективы.

Я привстал, задумчиво теребя шов на одеяле.

– Мне хотелось, чтобы у меня был свой дом, свой дворик, куча детей. Чтобы можно было время от времени ездить куда‑то в отпуск. Хотелось хорошую работу. Хотелось в свободное время быть тренером по софтболу, возить своих дочек кататься на лыжах и при этом не знать по имени каждого долбаного врача в местной больнице. – Я повернулся к ней лицом. – Да, я не могу все время быть рядом с ней, но когда она что‑то ломает… Шарлотта, я тебе клянусь: я чувствую это! Я на всё ради нее готов.

Она заглянула мне в глаза.

– На все?

Я почувствовал, как на нашу кровать всей тяжестью опустился этот иск. Он был похож на слона, запертого в тесной спаленке.

– Это… отвратительно. Как будто мы признаем, что не любим ее, потому что она родилась… такой.

– Мы должны это сделать ради нее. Потому что мы ее любим. Только поэтому я и задумалась о суде. Я же не дура, Шон. Я знаю, что скажут люди: дескать, мне захотелось срубить бабла. Я знаю, что меня будут называть худшей матерью в мире, проклятой эгоисткой и так далее. Но мне плевать, что обо мне скажут, для меня главное – это Уиллоу. Я хочу быть уверена, что она сможет учиться в колледже, купить себе жилье, осуществить все свои мечты.