Подъезжая к церкви, я глянула в зеркальце заднего вида.

– Ну, с чего думаешь начать?

– С рисового стола.

Мисс Кэти, которая в твоем рейтинге обожания уступала разве что Иисусу Христу, заказала огромную песочницу, наполненную крашеными рисовыми зернышками. Дети сортировали их по размеру. Ты очень любила звук, с которым пересыпались рисинки, и говорила, что это похоже на шум дождя.

– И с «парашюта».

Так называлась игра: один ребенок бегал под ярким шелковым навесом, а другие держали за края.

– Вот с этим придется подождать, Уиллс, – сказала я, паркуя машину. – Не все сразу.

Я сняла кресло с крыши, усадила тебя в него и подвезла к рампе, которую установили прошлым летом специально для тебя. В коридоре дети уже развешивали куртки по шкафчикам, а мамаши разбирали рисунки своих чад, сохнувшие на вешалках.

– Ты вернулась! – сказала одна женщина с улыбкой. Подняв глаза на меня, она добавила: – Келси на выходных праздновала день рождения и отложила гостинцы для Уиллоу. Мы бы ее пригласили, но все дети играли на площадке, и я решила, что Уиллоу почувствует себя лишней…

«А когда ее не пригласили, она себя лишней не почувствовала, да?» – подумала я. Но вслух сказала:

– Очень мудро с вашей стороны.

Какой‑то мальчик потрогал твою повязку.

– Вот это да! – восхищенно выдохнул он. – А как ты в этой штуке писаешь?

– А я не писаю, – с невозмутимым видом заявила ты. – Я не ходила в туалет уже четыре месяца, Дерек, так что будь осторожен: могу взорваться в любой момент. Как вулкан.

– Уиллоу, – пробормотала я, – зачем ты грубишь…

– Он первый начал.

На шум, вызванный нашим прибытием, вышла мисс Кэти. Едва заметно содрогнувшись при виде твоей повязки, она моментально взяла себя в руки.

– Уиллоу! – воскликнула она, присаживаясь на корточки. – Как же я рада тебя видеть! – Она позвала свою помощницу, мисс Сильвию. – Сильвия, можешь присмотреть за Уиллоу, пока мы побеседуем с ее мамой?

Мы прошли по коридору, мимо туалетов с невероятно приземистыми унитазами и уединились в комнате, совмещавшей функции актового и спортивного залов.

– Шарлотта, – сказала Кэти, – я, должно быть, неправильно вас поняла. Когда вы сказали, что Уиллоу вернется, я подумала, что гипс ей уже сняли.

– Ну, скоро снимут. Его снимают постепенно. – Я улыбнулась ей. – Она очень рада, что может опять ходить сюда.

– Мне кажется, вы поторопились…

– Всё в порядке. Честно. Ей нужно больше двигаться. Даже если она опять что‑нибудь сломает, этот перелом во время подвижных игр принесет больше пользы ее телу, чем неподвижное сидение дома. И не надо волноваться о том, что другие дети могут ее поранить. Вернее, надо, но не больше обычного… Мы с ней деремся в шутку. Мы ее щекочем.

– Да, но вы делаете это дома,  – возразила воспитательница. – А здесь риск выше.

Я чуть попятилась, прочтя между строк: «Когда она на территории нашего садика, мы несем за нее ответственность». Да, «Акта о нетрудоспособных американцах» никто не отменял, но я часто читала на посвященных ОП форумах, что частные школы просят держать травмированных детей дома: якобы в интересах самих же детей, но на самом деле из страха юридических последствий. Получалась эдакая уловка‑22: по закону, вы имели право обвинить их в дискриминации, но стоило это сделать – и отношение к вашему ребенку изменится навсегда. Даже если вы выиграете суд.

– Риск для кого? – уточнила я, чувствуя, как лицо наливается краской.