Меня обуяло чувство вины. Когда это случилось? Почему я не знала?

– Ему, похоже, недели две, – прикинул доктор Дьюитт.

И тут я вспомнила: однажды ночью, по пути в туалет, я чуть тебя не уронила. И ты соврала ради меня, когда сказала, что всё обошлось.

– Я торжественно заявляю, что ты, Уиллоу, можешь собой гордиться: ты умудрилась сломать кость, сломать которую тяжелее всего! И называется она «лопатка». – Он указала на второй подсвеченный снимок, точнее – на трещину посреди лопаточной кости. – Это настолько подвижная кость, что почти никогда не ломается.

– Так что же нам делать?

– Ну, кокситную повязку ей уже наложили… Если не прибегать к полной мумификации, лучше всего, пожалуй, воспользоваться фундой – иными словами, обычной косыночной повязкой. Несколько дней поболит, но второй вариант еще более жесток. – Он подвязал тебе руку, как сломанное крылышко птички. – Не давит?

Ты взглянула ему в глаза.

– Я однажды сломала ключицу. Было больнее. А вы знали, что ключицу назвали так не только потому, что она похожа на маленький ключик, но еще и потому, что в ней соединяются все прочие кости грудной клетки?

Челюсть у доктора Дьюитта отвисла.

– Ты у нас, я смотрю, вундеркинд?

– Она много читает, – улыбнулась я.

– А именно, – продолжала ты, – лопаточную, грудинную и мечевидную. И как они пишутся, я тоже знаю.

Доктор чуть слышно чертыхнулся, но тут же, зардевшись, поправился:

– Боже ты мой! – Наши взгляды пересеклись. – Она моя первая пациентка с ОП. Нелегко вам, наверное…

– Ага. Нелегко.

– Ну что же, Уиллоу. Если захочешь работать у нас врачом‑ортопедом, халат с именной табличкой тебя уже ждет. А вы, – он протянул мне свою визитку, – можете звонить мне в любое время.

Я, смутившись, спрятала визитку в задний карман. Этот поступок, видимо, был не просто актом доброй воли, но и попыткой защитить Уиллоу: ведь врач убедился в моей полной некомпетентности, два перелома – черным по белому. Я притворилась, будто ищу что‑то в сумочке, но на самом деле ждала, пока он уйдет. Не поднимая глаз, я услышала, как он предлагает тебе леденец и прощается.

Как я вообще смела утверждать, что знаю, как тебе будет лучше и чего ты заслуживаешь, когда в любой момент меня могли уличить в неспособности тебя уберечь? Этот иск – он затевался ради тебя или ради того, чтобы искупить все мои прегрешения перед тобой?

Взять хотя бы мое неуемное желание родить ребенка. Каждый месяц, осознав, что у нас с Шоном опять не получилось, я раздевалась и подолгу стояла в душе, подставив лицо струям воды. Стояла и молила Бога: дай мне забеременеть, позволь мне зачать дитя, я готова на всё.

Я взяла тебя на руки – точнее, усадила на левое бедро, потому что у тебя сломалось правое плечо, – и вышла из кабинета. Визитка врача прожигала дыру в моем заднем кармане. Я так глубоко погрузилась в размышления, что едва не сшибла с ног девочку, заходившую в больницу как раз в тот момент, когда мы выходили наружу.

– Ой, прости, солнышко, – пробормотала я, пятясь.

Девочка примерно твоего возраста держала маму за руку. Розовая балетная пачка и резиновые сапожки с мордочками лягушек на носках. Абсолютно лысая головка.

И ты сделала то, что ненавидела больше всего на свете: ты уставилась на нее во все глаза.

Девочка уставилась на тебя.

Ты давно уже знала, что незнакомцы всегда таращатся на девочек в инвалидных креслах. Я научила тебя улыбаться им, здороваться с ними, чтобы они понимали: ты – человек, а не каприз природы. Самой ярой твоей защитницей была Амелия. Стоило ей заметить, что какой‑то ребенок на тебя глазеет, она тут же подбегала к нему и популярно объясняла, что его ждет та же участь, если он не будет убирать у себя в комнате и есть свежие овощи.