– Шон, – сказала вдруг Шарлотта, – я должна тебе кое в чем признаться.

– Может, нам лучше вернуться и ты признаешься в исповедальне?

– Я ходила к адвокату.

Я замер.

– Что?

– Я встречалась с Марин Гейтс. Насчет иска об ошибочном рождении.

– Господи, Шарлотта…

– Шон! – Она покосилась на церковь.

– Как ты могла? И у меня за спиной, как будто я вообще не имею права голоса!

Она скрестила руки на груди.

– А я право голоса имею? Это для тебя чего‑то стоит?

– Конечно… Но на мнение каких‑то кровососов из адвокатской конторы мне, честно признаюсь, насрать! Ты разве не понимаешь, что они задумали? Они хотят денег – только и всего. Им начхать на тебя, на меня, на Уиллоу, им начхать, кто виноват. Мы для них просто средство достижения цели, – Я приблизился к ней. – Ну да, у Уиллоу не все так гладко в жизни… А у кого гладко? У других детей дефицит внимания, кто‑то по ночам убегает из дома, чтобы курить и бухать, кого‑то в школе избивают за то, что он любит математику,… Их родители ведь не пытаются свалить вину на людей, из которых можно выдоить бабки.

– Тогда почему ты так хотел засудить Диснейленд и половину социальных служб штата Флорида? В чем тут разница?

Я резко вздернул подбородок.

– Они сочли нас дураками.

– А если и врачи тоже? – возразила Шарлотта. – Если Пайпер тоже ошиблась?

– Ну, ошиблась и ошиблась. – Я пожал плечами. – Разве что‑то изменилось бы? Если бы ты заранее знала обо всех переломах, бесконечных визитах в травмопункты, обо всем, на что нам придется пойти, ты разве хотела бы ее меньше?

Она приоткрыла рот, но через несколько секунд решительно захлопнула.

Меня это до смерти напутало.

– Ну и что, если она всю жизнь проходит в гипсе? – Я неуверенно коснулся руки Шарлотты. – Зато она знает, как называется каждая косточка в проклятом человеческом теле. А еще она ненавидит желтый цвет и вчера вечером призналась мне, что хочет, когда вырастет, стать пасечницей. Это наша девочка, Шарлотта. Нам не нужна ничья помощь. Мы пять лет справлялись, будем справляться и дальше.

Шарлотта отстранилась от меня.

– «Мы», значит? Шон, ты уходишь на работу. Ты собираешься с ребятами по вечерам на покер. Ты говоришь так, как будто ты круглосуточно нянчишься с Уиллоу, но ты ведь понятия не имеешь, каково это.

– Тогда наймем ей сиделку.

– За какие, интересно мне знать, шиши?! – вспыхнула Шарлотта. – Нам даже не на что купить новую машину, в которой поместилась бы коляска Уиллоу, ее ходунки и костыли. А наша, между прочим, уже намотала почти двести тысяч миль. Как мы будем платить за ее операции – особенно те этапы, которые не покроет страховкой? Как мы купим ей дом, в котором есть заезд для инвалидного кресла, а раковина в кухне расположена достаточно низко?

– Ты хочешь сказать, что я не в состоянии обеспечить своего ребенка? – Я повысил голос.

Шарлотта внезапно присмирела.

– Шон, ты лучший отец на свете. Но… ты не мать.

Послышался чей‑то визг, и мы с Шарлоттой, повинуясь инстинкту, сломя голову бросились на стоянку. Подбегая, мы ожидали увидеть, как Уиллоу уже корчится на асфальте, а кожу ее пронзает сломавшаяся кость. Но увидели лишь Амелию, державшую младенца на вытянутых руках. Спереди на блузке у нее темнело пятно.

– Он на меня наблевал! – взвыла она.

Из церкви выбежала его мать.

– Извините, пожалуйста, – сказала она нам, пока Уиллоу хохотала над злоключением сестры.