– Мне очень жаль, отче, но я вынужден арестовать вас за вождение в нетрезвом виде.

Я зачитал ему его права и, осторожно взяв под руку, повел к своей машине.

– А как же моя машина?

– Ее оттащат эвакуатором. Заберете завтра.

– Но завтра же воскресенье!

Хорошо, что до участка было всего полмили, потому что я не знал, как вести непринужденную беседу с арестованным мною священником. Когда мы приехали, я уладил все формальности с «подразумеваемым согласием» и попросил отца Грейди пройти тест на «контроле трезвости» – проще говоря, «подышать в трубочку».

– Вы вправе сами выбрать, кто будет манипулировать прибором, – сказал я. – При желании вы можете потребовать проведения повторного теста. Если же вы откажетесь проходить тест, у вас изымут права на срок в сто восемьдесят дней – это плюс к тому сроку, на который их изымут, если вас признают виновным.

– Шон, я тебе доверяю, – сказал отец Грейди.

Я нисколько не удивился, когда у него в крови обнаружилось 15 промилле.

Поскольку смена подходила к концу, я предложил подвезти его домой. Повинуясь изгибам дороги, я миновал церковь и взъехал на холм, где расположился служивший ректорством белый домик. Припарковавшись на подъезде, я помог ему более‑менее ровно дойти до двери.

– Я сегодня ходил на поминки, – сказал он, открывая замок.

– Отче, – вздохнул я, – можете не объяснять.

– Поминали мальчика. Всего двадцать шесть. Разбился на мотоцикле в прошлый вторник, ты, наверное, слышал… Я знал, что я за рулем. Но его мать так рыдала, и братья были убиты горем… Мне хотелось отдать дань уважения, а не бросать их с этой утратой.

Мне не хотелось его слушать. Не хотелось одалживать чужие проблемы. Но я все равно кивал в такт словам священника.

– Так и вышло: один тост, другой, пара стаканчиков виски. Обо мне не переживай, Шон. Я прекрасно знаю, что иногда на сердце может быть гадко, когда поступаешь абсолютно правильно.

Дверь распахнулась. Я раньше никогда не бывал в ректорстве, там оказалось очень тесно, но уютно. На стенах висели отрывки из псалмов в рамках, на кухонном столе блестела стеклянная чаша с шоколадными конфетами, над диваном простерся плакат футбольной команды «Патриоты».

– Я, пожалуй, прилягу, – пробормотал отец Грейди и растянулся на диване.

Я снял с него ботинки и накрыл одеялом, которое нашел в шкафу.

– Спокойной ночи, отче.

Он на мгновение приоткрыл глаза.

– Увидимся завтра на мессе?

– Еще бы, – ответил я, но отец Грейди уже захрапел.

Когда я на следующее утро сказал Шарлотте, что хочу сходить в церковь, она спросила, не заболел ли я. Обычно ей приходилось силком тащить меня к мессе, но мне не терпелось узнать, включит ли Грейди в свою проповедь нашу вчерашнюю встречу. «Наверное, он назовет это "грехи отцов наших"», – подумал я со смешком. Шарлотта, сидевшая рядом, ущипнула меня и шепотом велела умолкнуть.

У меня было много причин недолюбливать церковь. Например, меня раздражали сочувственные взгляды людей. Как по мне, слова «набожность» и «жалобность» зачастую рифмуют слишком опрометчиво. Я покорно выслушивал россказни какой‑нибудь голубовласой старушки, которая «молилась за нас», улыбался и благодарил ее, но в глубине души меня это страх как раздражало.