— А на «Сотбисе», между прочим, Бородулин ушел за весьма приличные бабки. Да и на «Сванн» тоже, — включился в беседу Кирилл.

— Ты мне еще посоветуй Нарахару, — скривилась Вера. — Почему нет? Наверное, с твоей точки зрения его сценки, отщелканные в женской тюрьме, чудо как хороши.

— Вера! Ты просто неисправимая эстетка. Это уже немодно, — сказал Кирилл.

— Да, — отрезала Оленина, — я эстетка. И мне плевать, модно или нет. Я сама определяю, что модно, если ты еще не забыл. И я люблю красоту. А все это уродство, что ты тут выставил на всеобщее обозрение: бомжи, голые старые алкоголики, сталевары «ню» с рожами перепившихся чертей, — мне совершенно не нравится. По-моему, это просто пошло и претенциозно, а никак не концептуально. Кстати, о том, что модно. Ты не забыл, часом, что голые шахтеры в балетных пачках когда-то давно украшали страницы «ОМа»? Тогда это казалось круто. Но теперь — извини.

— Однако Кирилл уже продал своего «Мусорщика». Да? Неплохо заработал, Кир? — вступился за приятеля Никита. — Сколько тебе отвалила эта старушенция?

— Ольга Марковна? Она вовсе не старуха, а дама в летах. К тому же владеет одной из лучших галерей в Питере. А тебе никто не говорил, Кит, что спрашивать о деньгах неприлично? — Кирилл поджал губы.

«Тоже мне! — продолжала злиться Катя. — Вспомнил о приличиях. Наверное, хочет покрасоваться перед всей компанией. А особенно перед Олениным, который молча смотрит, но никакого участия в разговоре не принимает».

Девушка не понимала, на кого она сердится больше — на Кира или на Сергея, который демонстративно молчал. Чувствовалось, что дети и отец находятся в постоянной конфронтации и даже не особенно скрывают это.

Девушка огляделась, надеясь увидеть Федора, но его нигде не было видно.

«Может быть, не пошел, хотя и собирался, — совсем расстроилась Катя. — А может быть, его увлек в какой-нибудь темный уголок один из его многочисленных знакомых и принялся уговаривать либо использовать его фотографии в оформлении какого-нибудь объекта, либо просить познакомить с очередным заказчиком».

Богемный люд часто обращался к Станкевичу, и он использовал свои связи к обоюдной выгоде.

Через какое-то время Катя и Оленин извинились и отошли от продвинутой молодежи, направившись к ретроспективе Родченко. Народ толпился в зале, где самыми заметными личностями были фэшн-фотографы, разгуливающие между своих менее удачливых коллег со стандартно презрительным видом. Вокруг них томительно крутились красотки, которых в этот вечер в Манеже было более чем достаточно. Катя в своем скромном пиджаке и бархатных узких брючках теребила на шее нитку старинного бабушкиного жемчуга, от редкого употребления утратившего свой перламутровый блеск, но приобретшего изысканную тусклую желтизну, и чувствовала себя одиноко и неуютно. Никто не обращал на нее внимания, да, собственно говоря, тут никто не обращал ни на кого внимания, сосредоточившись лишь на том, какое впечатление производит сам. Катерина не раз бывала на таких презентациях, где пристальный взгляд означает лишь жадное желание узнать — а как выглядит он сам? Не хуже? Или гораздо лучше? Бесконечное сравнение, бесконечное соревнование… Ярмарка тщеславия, которая работает без выходных.

Здесь был единственный человек, с мнением которого Катя могла бы считаться, и этот человек смотрел сейчас на нее взглядом, затуманившимся то ли от выпитого коньяка, вкус которого заставлял морщиться — устроители явно пожалели денег на приличную выпивку, — то ли еще от чего.