– Здесь, наверное, все изменилось? – сказала Мария.

– Да, очень. Я будто вернулся в совершенно другой город. Когда я был мальчишкой, все здесь было иначе. Кто бы мог тогда подумать, что мукомольная фабрика станет художественной галереей? Или что старые складские помещения превратятся в отель «Мэлмэйзон»? Все кругом меняется. Ничто не стоит на месте.

Они остановились, глядя на мириады огней на реке. Он украдкой взглянул на Марию.

– Вместо города шахт и доков – культурный центр. Высокие технологии. Таков сегодняшний Ньюкасл да и, что говорить, весь Нортумберленд.

– Знаешь, – сказала она, стараясь понять, куда он смотрит, – я хочу тебе сказать… О том, что произошло в ресторане. Это было… Я не должна была так…

Донован взял ее за плечи, развернул к себе:

– Давай об этом не вспоминать.

Они смотрели друг на друга не отрываясь.

– Все меняется, – сказал он.

– Ничто не стоит на месте, – повторила она его слова.

Они поцеловались. Потом еще. И еще.

Под ними шелестел волнами Тайн. А сверху глядели настоящие, а не искусственные звезды.

12

Наступило воскресное утро, но ему все равно пришлось выезжать из дома. Слава богу, дождя не было, и он довольно быстро добрался до модного гольф‑клуба в небольшом городке Понтеленд.

Под громкое пение Эми Уайнхаус из дебютного альбома он поставил «ягуар» на парковку – машина смотрелась под стать припаркованным тут же «бумерам» и «мерсам». Кинисайд удовлетворенно хмыкнул, закрыл салон, вытащил из багажника набор дорогих титановых клюшек (конечно, самых лучших!) с кожаными ручками, уложил в специальную сумку; сумку, как положено, поставил на тележку и повез в сторону игрового поля.

На нем был яркий дорогой костюм для игры в гольф – настоящий дизайнерский, а не какой‑то там самострок. В нем, по его собственному мнению, он смотрелся отлично. Было очень холодно – хорошо, что он все‑таки догадался надеть теплое белье.

Он глянул вверх: небо обложили свинцовые тучи. Настроение тут же испортилось – такие же темные серые тучи проникали в душу. Он вздохнул: с этим определенно надо что‑то делать.

Под ногами хлюпала грязная жижа, оставляя следы на дорогих ботинках, ноги промокли. Он выругался про себя.

Еще в юности, когда он стремился вырваться из вонючего ньюкаслского квартала в Вест‑Энде, где он вырос, и лелеял самые честолюбивые мечты, он считал гольф воплощением благополучия, богатой и счастливой жизни. Ему в конце концов удалось оказаться на более высокой ступеньке социальной лестницы, и до недавнего времени он неоднократно испытывал ощущение счастья от принадлежности к касте избранных, но сейчас с ужасом думал о своих, пусть редких в последнее время, вылазках в гольф‑клуб.

Нет, надо относиться к этому как к обязанности платить налоги, и тогда все будет проще: налоги – дело святое, куда от них денешься! Подошел срок очередного платежа – извольте раскошеливаться.

Его не подождали – игра была в самом разгаре. Он пошел в их сторону, неосознанно замедляя шаг. Они его заметили, но даже не кивнули, словно вообще не знали.

– Без меня начали, – Кинисайд придал голосу бодрости, которой не чувствовал.

– Решили, что ты не расстроишься. – Говоривший был чуть старше Кинисайда – слегка за сорок. Коротко постриженные седеющие волосы; костюм (правда, скромнее, чем на Кинисайде) сидел на нем как влитой и подчеркивал, что он в хорошей форме.

Полковник Палмер. Его начальник.

Палмер сконцентрировался, ударил по мячу – мяч описал красивую дугу и приземлился в основной зоне.