– Должно быть, тебе очень одиноко. Только ты и твои… – Она замерла, испугавшись собственной бестактности.

У него тут же испортилось настроение. Очарование вечера куда‑то улетучилось, вернулась прежняя бесконечная боль. Он впился глазами в стол.

– Прости меня, пожалуйста, прости… – начала Мария и осеклась. Слова казались мелкими, незначительными. – Я подумала, что ты, возможно, уже начал…

У него внутри поднялась и требовала выхода горячая ядовитая волна. Хотелось наговорить гадостей, наказать ее за то, что она напомнила о его боли, за то, что позволила думать, что он может забыть эту боль, за ее безоблачную жизнь, за свою и ее слабость – за все.

– Возвращаться в привычную колею, хочешь сказать? Нет. Конечно, иногда становится очень одиноко. И знаешь, что я делаю? – Он говорил, а внутри все горело. – Приезжаю сюда, в Ньюкасл, снимаю какую‑нибудь девицу, запираюсь с ней в гостинице. Это, видишь ли, не очень трудно сделать. Иногда, – он распалялся все больше, – иногда даже ей плачу. – Тяжело дыша, он подождал, удостоверяясь, что сказанное производит должное впечатление. – Тебя это шокирует?

Мария посмотрела на него с опаской.

– Нет… нет…

Он кивнул, чувствуя какое‑то странное удовлетворение от того, что слова, растекаясь ядом, ранят их обоих.

– Да, Мария, вот так низко я пал. Мне не нужна ни чья‑то любовь, ни чья‑то привязанность. В половине случаев я даже мужчиной себя не чувствую – просто не хочу никого, и все тут.

– Чего же ты тогда хочешь?

Он увидел страх в ее глазах, и ему вдруг стало стыдно за то, что этот страх появился из‑за него. Он поднял глаза к потолку, откуда на него смотрели искусственные звезды. Горячая ядовитая волна отступала.

– Хочу освобождения, – сказал он устало. – Избавиться от демонов, от призраков и духов, которые без конца меня терзают. – Он вздохнул и продолжил еще тише: – Найти что‑то такое, что поможет мне справиться.

Принесли основное блюдо. Они с благодарностью за возможность сделать паузу налегли на еду. Оба в основном молчали. И думали.

Трапеза закончилась. Официантка убрала тарелки, предложила сладкое, от которого они отказались. Выпили кофе.

– Прости меня, пожалуйста, – произнесла наконец Мария.

– Нет, это моя вина. За многие месяцы ты первый человек, с которым я по‑настоящему разговариваю. – Он покачал головой и вздохнул. Хотел что‑то сказать, но не сумел. – Это я должен у тебя прощения просить. Мы ведь когда‑то были… друзьями.

– Мы и сейчас друзья.

Они замолчали. В динамиках зазвучал саксофон Джона Колтрейна.

Принесли счет, Мария расплатилась карточкой редакции. Они встали. Донован дотронулся до ее руки – она даже вздрогнула.

– Давай прогуляемся? – предложил он.

Дождь закончился, измотав город, но зато теперь улицы сверкали чистотой.

Стояла тихая ночь, в воздухе пахло зимой. На небе ни облачка и светили настоящие звезды. Донован и Мария пошли вдоль пристани. Навстречу попадались веселые подвыпившие компании – все‑таки суббота. Рядом плескался Тайн, волны шелестели, мягко ударяясь о берег. Они шли очень близко, случайно касаясь друг друга и при этом не отстраняясь. Они почти не разговаривали, после того как вышли из ресторана.

Не только река имеет подводные течения.

Они шли в сторону, противоположную от гостиницы, любуясь береговой линией Гейтсхеда – «Хилтоном», гигантской гусеницей музыкального центра, Балтийским центром современного искусства, мостом Тысячелетия, купавшимися в ночной иллюминации.