На площадке второго этажа он огляделся. Комнаты, где жили подростки, стояли нараспашку. Они подверглись такому же опустошению, как и гостиная внизу. На полу валялась одежда, которую не успели распихать по сумкам. Но сквозь этот кавардак, как ни странно, проглядывала некая методичность: эти дети частенько в своей жизни откуда‑нибудь убегали.

Донован подошел к комнате Отца Джека. Единственная закрытая дверь, из‑за которой доносились странные звуки.

Здесь кто‑то устроил настоящий погром. Дверцы шкафов были открыты настежь, ящики комодов выдвинуты, содержимое разбросано по всей комнате. Свидетельства тайной жизни Отца Джека – отвратительные, страшные секреты, о которых вдруг заявили во всеуслышание.

Повсюду следы крови, особенно ярко выделявшиеся на фоне белой мебели.

На кровати то ли полулежал, то ли полусидел Отец Джек. Вид у него был жуткий. Толстяк прижимал к себе бездыханное тело Сая и рыдал.

И Донован, и Пета с Амаром поначалу даже растерялись и остановились в нерешительности. Наконец Джек заметил чье‑то присутствие и поднял глаза. Едва он понял, кто перед ним, его охватила паника. Он дернулся, чтобы побежать, но, очевидно, поняв бесполезность своих усилий, обреченно кивнул головой.

Донована почти тронуло его горе.

Почти.

– Джек, мы звоним в полицию, – сказал он.

– Только не забудьте туда же сдать черномазого мерзавца, – заскулил Джек. – Позаботьтесь о том, чтобы этот ублюдок заплатил за то, что сделал с моим мальчиком.

Педофил посмотрел на покрытое синяками бледное лицо Сая и начал бережно вытирать кровь у его глаз. Его продолжали сотрясать рыдания.

– Да, – сказал Донован, – обвиняй Джамала. Обвиняй нас. Обвиняй несчастных детей. А еще можно телевидение обвинить. Все кругом виноваты, один ты – белый и пушистый.

– Смотри, сука, что он наделал, – выл Джек, взяв в руку металлический шест. – Он ударил его вот этим. Он…

Огромное тело снова заколыхалось в рыданиях, но Донована они больше не трогали.

– Бог его знает, вот только на этой штуковине – твои отпечатки. Твоя ДНК. Кто это сделал: педофил – прожженный негодяй и насильник – или какой‑то мальчишка, которого к тому же здесь нет? Кому поверит суд? Джек, ты в дерьме по самые уши, и тебе из него не выбраться. – Донован мрачно усмехнулся.

Рыдания не утихали.

Донован повернулся к Пете и Амару:

– Улик достаточно?

– Вполне, – кивнула Пета.

– Тогда звоним в полицию, а потом Марии. Надо довести дело до конца.

Он полез было в карман за мобильным, но потом посмотрел на Пету:

– Вы не могли бы это сделать вместо меня? Я сейчас вообще не в состоянии что‑либо предпринять.

Он выбрался из комнаты, спустился по лестнице, вышел на улицу и сел прямо на асфальт. Закрыл глаза.

Постарался отключиться от всего на свете.

– Кэролайн Хантли? – Мария говорила в металлическую решетку микрофона на подъезде.

– В чем дело? – донесся слабый голос, в котором одновременно звучали нотки отчаяния и надежды.

– Меня зовут Мария Беннетт. Я главный редактор лондонской газеты «Геральд». Вы не позволите войти? Мне нужно с вами поговорить.

В ответ послышался тяжелый вздох, будто женщина потеряла всякую надежду.

– Я не общаюсь с журналистами. Уходите, пожалуйста.

– Я вас очень хорошо понимаю, – быстро заговорила Мария, чтобы женщина не успела повесить трубку. – Я не буду задавать никаких вопросов. Но у меня для вас, возможно, имеется информация. О вашем отце.

– Что за информация? – теперь в голосе звучала только надежда.