Окружив Боултера, они провели его через плотную молчаливую толпу, посадили в машину и долго смотрели ей вслед. Когда она исчезла из виду, Лондон обратился к людям:

— Если кто хочет послушать, о чем мы толковали с этим сукиным сыном, пойдемте к помосту, оттуда говорить удобнее, — и направился к нему первым, за ним и вся взбудораженная толпа. Повара даже оставили плиты, там варился фасолевый суп с мясом. Мышками выскальзывали из палаток женщины и тоже спешили к помосту. Его окружили тесным кольцом, все вглядывались в лицо Лондона, почти неразличимое в сумерках.

В присутствии Боултера доктор Бертон не вымолвил ни слова, его словно и не было в палатке, но вот гость и провожатые удалились, остались лишь сидевшие на матраце Джим и Лиза; доктор подошел к ним, присел на краешек. Лицо у него было встревоженное.

— Не иначе — ждать беды, — сказал он.

— А нам этого и надо, Док, — воскликнул Джим. — Чем хуже все обернется, тем больший получится отклик.

Бертон грустно взглянул на него.

— Вы хоть видите какой-то выход. А я не вижу. И мне все кажется бессмыслицей, жестокой бессмыслицей.

— Нельзя останавливаться на полпути, — продолжал Джим. — Вот станут рабочие трудиться не на дядю, а на себя, тогда можно сказать, что дело сделано.

— Как у вас все просто, — вздохнул Бертон. — Вот если б и мне все казалось столь же простым… — Он повернулся к Лизе. — А ты как бы нашу задачу решила?

Она вздрогнула.

— Чего?!

— Говорю, чего б тебе хотелось для счастья?

Молодая мать смущенно потупилась, поглядела на ребенка.

— Корову бы хотелось, — сказала она. — Хочу масла и сыра.

— Значит, будешь эксплуатировать корову?

— Чего?

— Прости, это я сдуру. А у тебя, Лиза, была когда-нибудь корова?

— Была. Я тогда под стол пешком ходила. Парное молоко помню. Надоит отец немножко и дает. Теплое. Вкусное! И маленькому польза была б.

Бертон уже отвернулся от нее, но она продолжала:

— Коровы едят траву, иногда сено. Подоить не каждый сумеет. Они брыкаются.

Бертон заговорил с Джимом:

— А у вас была корова?

— Нет.

Бертон усмехнулся.

— Вот уж не думал, что революционерам коров не полагается.

— К чему это вы, док, клоните?

— Да так, ни к чему. Просто что-то взгрустнулось. В войну я прямо со школьной скамьи в армию попал. На моих глазах одному из наших солдат разворотило грудь; как-то раз притащили немца: глаза выпучены, вместо ног — кровавые култышки. Мне их точно лучину щепать пришлось. Но кончилась война, кончились ужасы, а на меня нет-нет, да и найдет тоска, пусто на душе сделается.

— А вы, док, почаще о будущем думайте. Ведь наша борьба породит что-то новое, хорошее. В том и ценность этой борьбы.

— Увериться бы в этом! Мой недолгий опыт подсказывает, что какова цель, таковы и средства. Неужели, Джим, вы не понимаете, что насилие породит лишь насилие?

— Не верю, — откликнулся Джим. — Все великие дела с насилия начинались.

— Ни в чем не сыскать начала или конца — Мне иной раз кажется, человек занят страшной яростной борьбой, которая тянется из забытого прошлого в неведомое и непонятное будущее. И человек упрямо преодолевает все препятствия, побеждает всех врагов, кроме одного — Он не в силах победить себя. До чего же человечество себя ненавидит!

— Мы не себя ненавидим, а частный капитал, он всех нас на колени поставил, — заметил Джим.

— Но ваши противники такие же люди, как и мы — Человек сам себя ненавидит.