Но вскоре услышала, а потом и увидела, как навстречу ей спешит еще одна такая многоножка. Росалия шмыгнула вправо, пытаясь ускользнуть от обоих чудовищ.

Она совершенно не видела, куда бежит, лишь пыталась ускользнуть от своего страха. И как бывает в такие моменты, лишь бегала кругами по одному и тому же месту, метаясь среди нескольких деревьев и страшно крича.

Наконец многоножки взяли ее в кольцо. Росалию трясло, пока коричневатые, покрытые щетиной тела сжимали пространство вокруг нее. Одна из многоножек резко атаковала сзади, вонзив свой острый зуб в ее икру.

От резкой боли Росалия закричала, перед глазами потемнело, и она рухнула на землю. А когда очнулась, вокруг не было ни сороконожек, ни поваленных деревьев. Только боль.

Чуть пошевелившись, она изловчилась, приподнялась на руках и обернулась: ее голень прошил острый деревянный сук. Росалия закричала в надежде, что ее найдут, но вскоре поняла, что это бесполезно. Скорее всего, все индейцы разбежались по сельве от галлюцинаций. А ее рана слишком глубока, чтобы выжить в условиях леса. От боли и отчаяния Росалия потеряла сознание.

Очнулась Росалия ночью. Ее тело горело от жара, боль гудела во всем теле натянутой струной. Захотелось снова забыться, но не получалось, только боль нарастала, вытаскивая ее на поверхность сознания против воли. Даже казалось, что Росалию тащат силой из забытья, а она сопротивляется, хочет нырнуть снова в спасительный туман.

От досады и боли Росалия слабо застонала.

– Даже не вздумай, – услышала она шепот Тео. – Не пытайся уйти от боли. Иди ей навстречу.

Росалия хотела возразить, закричать, что не может, что не хочет. Но шаман приказывал, а Тео единственный, кого она слушалась безоговорочно. И Росалия позволила боли вытащить свое сознание на поверхность.

И закричала от боли, когда нога взорвалась резко на осколки.

– Я уже вытащил его, все. Больше не будет так больно.

Росалия снова провалилась в полутьму забытья, но Тео быстро заставил ее вернуться, проведя перед носом индианки дымящимися сушеными травами, завернутыми в пальмовый лист. Резкий запах трав ударял в мозг, взрывался там с такой силой, что оставаться в забытье было невозможно.

Росалия снова открыла глаза. Ее губы пересохли, тело горело в лихорадке, она дрожала под теплым одеялом, которое Тео никогда никому не давал и даже близко не подпускал к любимой вещи. Почему-то именно это проявление искренней заботы до слез растрогало индианку.

Шаман напевал какие-то песни выздоровления, обращенные к духам, и кружился вокруг Росалии в танце. Небольшой костер трещал совсем рядом, но ледяное дыхание смерти отпугивало его тепло, и Росалия не чувствовала жара пламени.

– Я умру, Тео, – прошептала она, когда шаман сел рядом с ней и стал набивать трубку.

– Не говори глупостей! Если бы ты была безнадежна, я бы не стал с тобой возиться, – сухо ответил Тео и задымил, время от времени выдыхая дым в лицо Росалии.

– А остальные? – спросила Росалия.

– Разбежались кто куда. Я нашел потом двоих: они убили друг друга копьями. Пенти и Хосе пропали. Может, найдут нас. Если не умерли от страха, как остальные.

– А ты тоже испугался? – хрипло спросила она.

Тео посмотрел на бледное лицо Росалии, на бисеринки пота над верхней губой, на темные омуты глаз, на красную татуировку, идущую по щекам и переносице, и ответил:

– А мне нечего бояться, Росалия. Меня страх не возьмет, ему нечего жрать во мне. И тебе бы хорошо научиться не бояться. Для шамана это важно.

– Все еще думаешь, я стану шаманом? – прикрыв глаза, спросила Росалия. Ей казалось, она сгорит от лихорадки быстрее, чем наступит утро. Кстати, какое по счету утро? – Сколько мы уже здесь?

– Пару лун.