Его лицо воплощало безжалостность. Портер не хотел, чтобы помощь прибыла вовремя. «Я не думал, что она съедет с дороги. Я просто собирался поговорить», — объяснил он. А потом деньги закрепили договор.

Но почему же тогда он не хотел, чтобы ее спасли? В его лице можно было прочесть ненависть. Человек, который остался там, в овраге, причинил Портеру какой-то вред и поплатился жизнью.

Они поняли это, и все же…

Они вспомнили о своих долгах, о непомерной плате за обучение дочери в колледже свободных искусств. Они были скупы и, да, напуганы. Они убедили себя, что женщина в машине все равно почти мертва. Посмотрите, как искорежен кузов! Окна перемазаны кровью. Как бы быстро ни приехала скорая, к тому моменту она уже умрет. Почему бы не заработать? Не то чтобы Портер держал нож у чьего-то горла. Это просто несчастный случай. Не важно, почему он вообще за ней гнался. Не нужно думать, почему он не дал вызвать помощь, почему у него такой злой взгляд. Они приняли предложение Портера и не стали никому сообщать о случившемся.

Этого было достаточно. Она увидела все, что хотела. Она сбросила двойную личину и снова стала собой, оттолкнувшись от тела, в которое вселилась, надавив на границы памяти Силаса. Каким-то чудом память поддалась – дала ей подняться в воздух, как призраку, чтобы увидеть сцену сверху. Она не задумывалась, как именно это возможно, главное, что это было возможно. Внизу Джо Силас пожал руку Кристофера Портера, а в овраге лежала искореженная машина. Она приблизилась к ней, чувствуя запах бензина и гниющих листьев. Посмотрела в окно и увидела.

«Мама, – подумала она. – Мама».

Мамино лицо было изувечено – черные фракталы расцветали на висках. От столкновения лопнули капилляры, и белки глаз были залиты кровью. Череп треснул, и левую сторону лица покрывала кровь.

Но она была жива.

Она была жива, а помощь не явилась, ее придется ждать еще час, только тогда какой-то водитель заметит погнутое ограждение и позвонит в 911. Свет сирены, медленно вращающийся над ними, как лучи маяка, исчез. Силас и Портер сели в свои машины и уехали.

Вопреки логике Мираэ снова попыталась поговорить с мамой. Она подумала: «Мама, пожалуйста».

Мама приоткрыла тяжелые веки, осмотрелась.

– Кто здесь? – Ее голос был вязким, влажным, как у человека, у которого спалось легкое. Потом, чудо, она выдохнула. – Мираэ?

Мираэ показалось, что мама увидела ее, но это была лишь игра света. Мама ничего не видела, ее глаза смотрели сквозь призрак старшей дочери.

«Не уходи», – подумала она. Мама покинула их много лет назад. Но, господи, она готова на все, чтобы изменить неизбежное. Она будет умолять и кричать, если это хоть что-то изменит.

«Пожалуйста, останься».

Но мамино хриплое дыхание уже замедлялось, кровь двигалась сквозь ее сердце вялыми толчками. Мираэ слышала, как отказывают системы ее организма, в которых течет вода. От ее жизни оставалось лишь воспоминание.

Она отдала бы что угодно, чтобы расстегнуть ремень безопасности, который рассек мамину грудь. Уложить маму на бок, чтобы ей было легче дышать, и погладить по щеке, как делала сама мама, когда Мираэ болела или искала утешения.

«Слышишь, я люблю тебя», – подумала она, испытывая отвращение к своему бестелесному облику. У нее не было тела, не было рук, она не могла помочь, но представляла, что сделала бы. Она представляла, что, воплотившись у окна машины, убирает прядь волос с маминого разбитого лба. Вытирает кровь, которая алыми ручейками стекает по ее щеке, пока кожа не станет чистой, как ясное утро.