Что правда, то правда. Ханна понимает, что он прав.

Конечно, прав.

Невилл сошел в могилу, не признав своей вины. Что это доказывает? Ничего. Он не первый убийца, отрицавший вину до последнего дня жизни.

Но правда и то, что, признав справедливость обвинения, Невилл после отбытия срока стоял бы теперь на пороге досрочного освобождения. Вместо этого он несколько лет после смерти Эйприл настаивал на своей невиновности и подавал одну бесплодную апелляцию за другой, добившись лишь того, что его имя постоянно, раздувая гнев общественности, мусолила пресса.

Стал бы настоящий убийца так подставляться?

– Ханна? – Уилл сжимает ее руку, заставляя посмотреть ему в глаза. – Ханна, милая, ты ведь это понимаешь, правда? Ты не ошиблась.

– Я знаю.

Ханна высвобождает руку, закрывает глаза, потирает переносицу под пластмассовой дужкой очков, пытаясь унять нарастающую головную боль. Но с закрытыми глазами она видит перед собой не лицо Уилла, полное любви и заботы, а лицо Невилла. Не того Невилла, кто действовал ей на нервы с самых первых университетских дней, глядевшего исподлобья, готового воинственно все отрицать, а другого – затравленного, измученного старика, взиравшего с экрана телевизора с мольбой и страхом в глазах.

Прав ли Уилл? Нет, не прав.

Это ее вина, и больше ничья.

До

– Ханна, – произнес доктор Майерс, когда она закрыла папку и поднялась после окончания практического занятия, – задержитесь еще на минутку. Майлз, вы свободны.

Напарник Ханны по практическим занятиям, кивнув, вышел за дверь. Ханне стало немного не по себе – что хотел сказать ей доктор Майерс? Неужели она где-то дала маху? Сочинение Ханны на этот раз ему вроде бы понравилось, чего нельзя было сказать о предыдущих работах. До нее не сразу дошло, что доктор Майерс уже начал говорить и она пропустила первые слова мимо ушей.

– …небольшая вечеринка. Я всегда ее устраиваю в конце каждого семестра. И приглашаю нескольких особо отличившихся студентов. Так мы налаживаем отношения, будет очень весело.

Ханна боялась радоваться. Как он сказал? Особо отличившихся студентов? Неужели он имел в виду ее тоже? Но с какой стати заводить речь о вечеринке, если бы он не хотел пригласить на нее Ханну?

– Она назначена на пятницу, – продолжал доктор Майерс. – Без лишних формальностей, просто бокал хереса у меня дома. По крайней мере, мою квартиру вам не придется долго искать.

Ханна усмехнулась и, не зная, что сказать, выпалила:

– Спасибо, большое спасибо. То есть… да, я согласна.

– Чудесно! Начало в восемь вечера.

– Мне что-нибудь взять с собой?

– Нет, просто приходите.

Выйдя в коридор, Ханна прислонилась к стене, чувствуя, как на лице расцветает широкая улыбка. Она особо выдающаяся! Неужели доктор Майерс действительно так считает?

Другой вопрос – что надеть? Он сказал «без лишних формальностей». Хуже приглашения не придумаешь. По крайней мере, когда говорят «фрак и вечернее платье» или «академическая мантия», не приходится ломать голову. «Без лишних формальностей» может означать что угодно – от маскарадного костюма до джинсов.

– Джинсы, – отрезала Эйприл, когда Ханна спросила у нее совета. – И топ-камисоль из поплина со складками, с закрытым горлом, без рукавов, с единственной перламутровой пуговицей на спине. Деловой прикид спереди, отрываемся на славу сзади.

– Но у меня нет… – начала было Ханна и запнулась.