– Тебя что же, не трогает то, что случилось вчера? – спросила Эмили отстраняясь. – Разве ты не чувствуешь себя… оскорбленной? Будто тебе плюнули в душу?

Майя задумалась на мгновение.

– Не особо. Да и вообще всем по фигу, по-моему.

– Это действительно странно, – согласилась Эмили. – Я думала, что сегодня мне придется несладко – будут дразнить и все такое. Но вместо этого… Я вдруг стала безумно популярной. Мне не уделяли столько внимания даже после исчезновения Эли.

Майя усмехнулась и тронула Эмили за подбородок.

– Вот видишь? Я же говорила, что опасаться нечего. Правда, классно все получилось?

Эмили отступила назад. В тусклом свете лицо Майи приобрело дьявольский зеленоватый оттенок. Вчера она видела Майю на трибунах… но после того как обнаружила фотографии, уже не смогла ее отыскать. Майя хотела, чтобы их отношения стали более открытыми. Мерзкое чувство нахлынуло на нее.

– Что ты хочешь этим сказать?

Майя пожала плечами.

– Только то, что автор этой идеи здорово облегчил нам жизнь.

– Н-но мне не легче. – Эмили запнулась, вспоминая, где должна находиться прямо сейчас. – Мои родители рвут и мечут после этой фотки. Теперь я должна вступить в какую-то программу, чтобы доказать им, что я не лесби. А иначе они отправят меня в Айову к тете Хелен и дяде Аллену. С концами.

Майя нахмурилась.

– Почему ты не сказала родителям правду? Что ты такая, какая есть, и это невозможно изменить. Даже в Айове. – Она пожала плечами. – Я еще в прошлом году объявила своим о том, что я бисексуалка. Поначалу они, мягко говоря, притухли, но потом ничего, смирились.

Эмили возила ногой взад-вперед по гладкому цементному полу.

– Твои родители – другие.

– Может быть. – Майя отступила на шаг. – Но послушай. С прошлого года, когда я, наконец, стала честна с самой собой и всеми остальными, я чувствую себя такой счастливой. Никогда еще мне не было так хорошо.

Взгляд Эмили невольно упал на змейку шрама на внутренней стороне предплечья Майи. Она вспомнила, как Майя рассказывала, что раньше резала себя ножом – это ее успокаивало. Неужели признание в том, какая она на самом деле, помогло избавиться от этой привычки?

Эмили зажмурилась, и перед глазами тотчас всплыло сердитое лицо матери. В голову полезли мысли о самолете, уносящем ее в Айову. О том, что она никогда больше не заснет в собственной постели. Родители возненавидят ее до конца жизни. Комок застрял в горле.

– Я должна сделать то, что они просят. – Эмили уперлась взглядом в окаменелую жвачку, прилепленную к полке печи. – Мне пора. – Она открыла дверь и вышла в классную комнату.

Майя последовала за ней.

– Подожди! – Она поймала Эмили за руку, и, когда Эмили повернулась, нашла глазами ее лицо. – Что ты хочешь сказать? Ты бросаешь меня?

Эмили устремила взгляд в дальний угол класса. Над учительским столом висел плакат: «Я ЛЮБЛЮ ГОРШКИ!». Только кто-то пририсовал к восклицательному знаку листик марихуаны.

– Роузвуд – это мой дом, Майя. Я хочу остаться здесь. Прости.

Она поспешила к выходу, ловко огибая чаны с глазурью и гончарные круги.

– Эм! – окликнула ее Майя. Но Эмили не обернулась.

Она воспользовалась дверью, которая выходила прямо в четырехугольный школьный двор. Эмили никак не могла избавиться от ощущения, что она только что совершила непростительную ошибку. Во дворе было пусто – в обеденный перерыв все разбрелись кто куда, – но Эмили могла поклясться, что на какое-то мгновение увидела фигурку на крыше роузвудской колокольни.