Марк выпустил ружье, схватился руками за уши, медленно оседая, повалился, словно ему ударили по ногам. Вопль Бориса нокаутировал его, и опасность со стороны Марка отдалилась.

Борис не видел Куницу, смутно осознавал, что Стефан плачет, повалившись на бок, зажимая руками голову – он тоже получил свою порцию боли. Но это все не имело значения, даже то, что Белка, стоило Борису убрать руки от ее головы и схватиться за весла, скорчилась, сворачиваясь на дне лодки калачиком и долго не отпуская ладони от ушей.

Борис, испытывая боль и новое напряжение от возобновившейся гребли, испытывал еще и облегчение, радость, даже эйфорию. Они вырвались! И остались живы! Все, что будет дальше, – неважно. Он свободен. Вместе со своей женщиной! У них получилось.

Адам понимал, что шансы невелики, но выбора не было, и, как сказал однажды отец, делай что должен, а там будь что будет. То, что выше твоих сил, твоего контроля, все равно случится, но то, что ты можешь исправить, поднять себя, например, когда подниматься не хочется, это ты сделать обязан.

Адам представил лицо Дианы, будто вживую увидел силуэт Нины под одеялом, даже Тамара стала для него дополнительным стимулом, его родная сестра. Все они и он сам – этого оказалось достаточно, чтобы терпеть то, что он задумал.

Самой мощной проблемой были не ветви в тупике, а запах. Вернее, вонь. Возможно, Ива заранее все придумала, приготовила этот настой, скорее всего, что-то связанное с протухшей рыбой. Где-то его держала, в закрытой емкости. Переносить такое человеческий организм не мог. Адам оставался на расстоянии от облитого этой гадостью тупика и просто не мог подойти, как если бы у тупика была собственная физическая охрана. Но охрану можно было перебить, обмануть, усыпить бдительность, а что можно сделать с запахом? Нечто эфемерное и в то же время надежное, как скала. Если бы он мог не дышать… Противогазы были дома, в Башне. Здесь Адам был голый и беззащитный, как новорожденный.

Шансов не было. Но они появились – лишь благодаря его отчаянию. Оно выхлестнулось изнутри, когда он, отлежавшись и порыдав, не слушая Иву, находившуюся где-то сверху, затем ушедшую, вскочил и попытался не дышать хотя бы пару минут, бросился к тупику, вырывая ветви, какие было возможно. Бросок отчаяния. На одном только горячем, всепоглощающем отчаянии.

Конечно, ему пришлось отступить спустя минуты полторы, когда он непроизвольно глотнул воздуха, без которого горячие щипцы уже рвали грудь и горло. Он глотнул воздуха, с опозданием отступая, и его вывернуло, он отползал, захлебываясь слюной и оставшейся в желудке желчью, отползал, позорно отступая. Это был конец. Он знал, что тупик не только впереди и позади, тупик – со всеми его попытками без помощи извне.

И вдруг некий проблеск появился. Если задерживать дыхание, подбегать, доставая из зазора хотя бы одну ветвь, и тут же отступать? И так делать, пока хватит сил? По чуть-чуть, мизерно продвигаясь вперед, но все же продвигаясь? Он хотел бы уложиться в какой-нибудь час или два, но сейчас он тоже может получить свободу, только путь к ней окажется растянут во времени, займет больше усилий.

И Адам попробовал. В реальности все оказалось не так просто. Каждую вторую попытку он не успевал вытащить хоть что-то, задерживался, приходилось дышать, и, отступая, он погружался в болезненную рвоту, с пустым желудком боль лишь усиливалась, и ему казалось, что он скоро начнет выплевывать внутренние органы. Можно было привыкнуть к боли в изрезанных руках, к режущему жжению легких, не получавших воздуха, но нереально было привыкнуть к вони, вынуждавшей рвать без рвоты, к вони, которая напоминала нечто живое, бьющее тебя по твоим внутренностям.

Адам не просто вымотался, он подошел к собственному пределу, после которого можно было лишь остановиться. Запах мог убить его, он был на грани, но какое-то время из остервенелого упрямства Адам еще вставал, глотал воздух, бежал к затору, хватал и тянул на себя какую-то ветвь, иногда вытягивал, иногда нет и тут же отступал, чтобы вновь зайтись в рвоте, кашле, в стонах от разрывающей горячей боли внутри.