Когда наконец подошла его очередь, он тоже окунул ветку в святую воду и окропил ею ту часть гроба, где стояла фотография в рамке. На ней был изображен мужчина, который мог быть корпулентным братом того, которого знал Бранд. Он вряд ли опознал бы Кракауэра по этой фотографии. Точно так же, как узнал Брама Шпикера по увиденным ранее видеозаписям с главного вокзала лишь при дневном освещении. Эти люди в разных ситуациях выглядели по-разному, в зависимости от того, сколько весили, сколько им было лет, какую прическу они носили (если носили вообще), была ли у них на лице краска, мейкап, клоунский грим или – как в случае Брама Шпикера – яркая ультрафиолетовая маска. В этом-то и сильны суперраспознаватели типа Бьорк. Они узнают людей, несмотря ни на что.

Бранд огляделся в поисках родственников и увидел Ингу. Она быстрыми шагами удалялась от траурной церемонии. Бранд поспешил за ней. Но не успел ни присоединиться, ни окликнуть: она села в такси и уехала.

67

Гамбург

Себастиан Борхерт, главный комиссар уголовной полиции

Борхерт с самого начала подозревал, что это дело потребует больше времени, чем обычно. Что он возьмет его домой. Более того: он захочет взять его домой. Хотя это непрофессионально. У любого опера, врача, медбрата рано или поздно вырабатывается защитный механизм, позволяющий выносить невыносимое. У Борхерта с годами тоже наросла шкура. И все же бывали случаи, ради которых он снимал ее осознанно и оголял кожу.

Может, все дело в жестокости, с которой были убиты фон Науэнштайны, может, в написанных на стене четырех кровавых буквах М-А-В-И – имени девушки, которая, по неофициальной информации, стала объектом преследования какой-то сумасшедшей, – а может, в том, что у Борхерта у самого была взрослая дочь. Скорее, все это вместе. Он решил хотя бы раз поговорить с девочкой. Больше из частных соображений, чем из профессиональных. Поскольку криминалисты доказали, что она не имела ни малейшего отношения к кровавой драме на вилле.

Поэтому три дня назад он нанес ей визит в центре психологической помощи детям и подросткам в Гамбурге, где она пока пребывала. В свои семнадцать Мави фон Науэнштайн была почти совершеннолетней, но почти не считалось, посему жернова бюрократии начали молоть и решать вопрос о том, что будет с девушкой и ее наследством до достижения ею восемнадцатилетия.

Мави, миловидная девочка с длинными каштановыми волосами, во время их первой встречи держалась на удивление уравновешенно и кое-что рассказала Борхерту. Что узнала об убийстве по телевизору по дороге в Штеттин, где они с одноклассником планировали найти ее настоящую мать. Там она продолжила поиски самостоятельно и, по всей видимости, угодила в ловушку. Точнее она рассказать не могла, поскольку с определенного момента ничего не помнила. Но сразу же отвергла версию Борхерта, согласно которой молодой человек – Силас Дарендорф – играл в этом какую-то роль.

– Точно нет! – возмутилась она. – Просто оставьте его в покое, ладно?

Само по себе это дело – убийство родителей-опекунов – явно было частью гораздо более масштабного преступления, которое попадало под категорию «совершенно секретно». Другие органы с большими полномочиями взяли на себя расследование убийства в Гамбурге. Борхерту нужно было действовать осторожно, чтобы не подставить кому-нибудь подножку. Но действовать было нужно. Он кое-что выяснил. Что могло облегчить Мави фон Науэнштайн начало нового пути.

Он постучал в дверь.

– Да? – послышалось через пару мгновений.

Борхерт сделал глубокий вдох и вошел, обстановка здесь была весьма скромной – сродни той, что и в ее комнате на вилле.

Он сначала взглянул на девушку, а затем на белокурого юношу.