– У нее критические дни? – спросил отец из-за газеты. Он произнес это так, между прочим, будто интересовался погодой.

– Нет, – ответила мать, опередив Мави.

У Мави зудели ноги. Она ощущала необходимость сбежать. Прочь, подальше отсюда. Но было нельзя. Нужно терпеть. Нужно надеяться. Пережить завтрак. Сходить в церковь. Прожить до вечера. К вечеру станет полегче. До следующего воскресенья.

Если она продержится.

Если отец узнает, что произошло минувшей ночью, если мать найдет ее секретный велосипед или смелую одежду, если всплывут фотографии ее спины, будет конец.

Незаметно пробраться в свою комнату оказалось плевым делом. Никто за ней не следил. Никаких полицейских патрулей, практически пустые улицы. Город показался ей почти вымершим. Она бросила велик на стройке, не пристегнула и чуть не забыла переодеться, прежде чем вернуться к себе. Она надеялась, что не оставила никаких следов.

– У тебя нет аппетита, Мави? – спросила мать, широко раскрыв глаза. Удивительно, как это у нее получилось при таком ярком солнце.

– Есть, аппетит есть, мама. Я… что-нибудь съем.

– Вот то-то же! – пробурчал отец.

Мать подставила корзинку с хлебом, и Мави взяла себе булочку. Намазывать ничем не стала, а откусила просто так. Ее чуть не вырвало.

– Цены на берегу Альстера опять подскочили, – заворчал отец и подставил им с матерью страницу, прочесть на которой что-либо на расстоянии было невозможно. – Два миллиона! Говорю вам, вот эта вилла стоит два миллиона. Легко! А во сколько ее оценивает банк? Восемьсот тысяч! Меньше, чем сам кредит. Клоуны! Мы могли бы разбогатеть! Разбогатеть! А мы что делаем? Живем как беднота и относимся к «сектору риска». Потому что банк мне мстит. Омерзительно!

Последнее слово, выплюнутое отцом в его обычной манере, повисло в воздухе без ответа.

Отец потерял свой пост в правлении банка после попытки подкупить одного политика. Мать однажды рассказала Мави, что он еще легко отделался, могли и посадить. Но ни мать, ни дочь не посмели бы сказать ему такое. Клер тоже доставалось, если она ему возражала. Свои синяки она скрывала разными элементами одежды. Иногда получалось удачно, но часто смотрелось скорее смешно. Что не имело никакого значения, поскольку в таких случаях она сидела дома и ни с кем не встречалась.

– Невероятно! – добавил он и провел рукой по своей белоснежной прическе, напоминавшей щетку для обуви.

Мави заставила себя выпить чашку чая. Беря чашку, она стукнула ей о край блюдца. Мать отреагировала напряженным взглядом вбок. Но дальше ничего такого не произошло. Ни пролитого чая, ни разбитого фарфора. На этот раз Мави действительно пришлось подавить позыв к рвоте, который она замаскировала под кашель. За несколько недель голодания ее организм уже настроился на скудное питание. Она проглотила кусок. Нужно снова привыкать есть. Она не должна давать им поводов для волнений. Волнения – это больно.

– Вчера долго где-то пропадала, – сказал отец из-за газеты.

Мави побледнела. Сердце на секунду остановилось, чтобы следом забиться сильнее. Если отец все знал, он сейчас встанет и?..

Он выглянул из-за газеты.

– Это шутка! Чертова шутка! Почему никто не смеется?

Мать тихо хихикнула и промокнула рот салфеткой.

Мави смотрела в пол, в котором отражались ветви деревьев. Они напоминали ей ноги насекомого. И скорпиона.

Приняв душ, Мави взяла материно зеркало, чтобы осмотреть спину. Никакого свечения там не было. Только старый след от ожога.