Двор заполняли солдаты с оседланными лошадьми. Для кормилицы и ребенка была запряжена крытая коляска. Елизавета особо оговорила момент безопасности и благополучие ребенка, и приказала Хоуку лично доставить его в Лондон.

Ему было тошно от всего этого. Его жена страстно любила О'Нила, и сегодня наконец он понял, что она из тех женщин, которые сходят в могилу, продолжая любить одного единственного. О, конечно, она могла выполнить свой долг по отношению к нему и никогда не упоминать пирата, охотно вести хозяйство и согревать его постель, она могла родить ему полдюжины сыновей, но она всегда будет любить Лэма О'Нила. Хоук старался представить себе, каково это – любить кого то так сильно, так всепоглощающе.

И теперь он отнимал у нее еще и ребенка. К его горлу подступил комок. Проклятие. Он почувствовал слабость. Вырвать ребенка из рук матери – худшего преступления он не знал и надеялся, что больше никогда ему не придется этого делать, даже для своей королевы.

Катарина это переживет. У нее крепкая закваска. Но ему ничуть не стало легче от этой уверенности.

– Как вы могли!

Хоук повернулся и увидел разъяренного ангела. Это была Джулия.

– Я считала вас благородным человеком, добропорядочным, хорошим, но то, что вы сделали, – просто чудовищно! – Джулия плакала.

Хоук застыл. Ее обвинения отозвались в нем пронзительной болью. Этого ему только не хватало – оправдываться перед круглоглазой пигалицей.

– Я не мог отказать королеве.

– Нет, могли! – воскликнула она.

– Вы не понимаете.

– Понимаю, – с горечью сказала Джулия. – Я в вас ошибалась. Вы ревнуете, да да, ревнуете, потому что Катарина любит другого. Может, вы это задумали с самого начала, – яростно выкрикнула она, – чтобы избавиться от ребенка О'Нила! – Она откинула голову, с вызовом ожидая возражений.

Их не последовало. Она все равно бы ему не поверила.

– Как сейчас Катарина? Джулия пронзительно засмеялась.

– А как вы думаете? Она без сознания, будьте вы прокляты.

Лицо Хоука побелело.

Джулия резко повернулась и, придерживая юбки, побежала к дому.

Хоук с унылым видом взял у грума поводья и уселся на лошадь.

– Пошли за ребенком и кормилицей, – сказал он стоявшему рядом солдату. – Пора ехать.

Катарина не хотела разговаривать ни с кем, даже с Джулией. Двое суток она провела в постели, набираясь сил. Она еще не совсем пришла в себя, но не могла дожидаться, пока будет в отличной форме, чтобы выполнить задуманное.

Она ни с кем не делилась своими планами – ни с Джулией, ни с Гинни, которые были расстроены не меньше ее. На третий день после рождения ребенка Катарина надела одежду служанки, которую приказала тупоумной помощнице кухарки ночью принести ей. К бедру под платьем она примотала ирландский кинжал, стараясь, чтобы он не был заметен.

Этой ночью, когда все в особняке спали, включая Джулию, которая не захотела ехать домой в Тарл стоун, Катарина выскользнула из постели и вышла из дома в простой серой накидке поверх одолженного платья. Она пробралась в пустую конюшню и выбрала лошадь, на которой ехала в последний раз, когда они добирались сюда из Лондона. Грумы и конюхи все крепко спали в соседнем сарае. Решимость придала ей сил, и она быстро сама оседлала послушную кобылу. Только когда она уже выехала из ворот Хоукхерста, ее охватила слабость. Она почувствовала себя такой обессилевшей, что вцепилась в седло, повторяя себе, что не должна терять сознание сейчас, когда ей предстоит дальняя поездка.