Катарина ее почти не слышала. Она знала, что будет больно, но и вообразить не могла такую боль. Долгую, непрекращающуюся, словно кто то поворачивал лезвие ножа в ее чреве. О Господи, Лэм. Как ей его не хватало.

Постепенно боль сделалась тупой. Катарина тихо плакала, зная, что вскоре боль вернется, более сильная, чем прежде. Она думала, что больше не вынесет.

Она пыталась разродиться с самого утра. Схватки начались после ужина и к полуночи стали довольно сильными. К восходу солнца Катарина уже совсем измучилась. Теперь время близилось к полудню. Спальню заливали солнечные лучи. Сколько еще могла она выдержать?

– Катарина! – возбужденно воскликнула Джулия. – Повитуха уже видит головку ребенка! Старайся, милая, старайся, как только можешь!

Но Катарина уже снова закричала, раздираемая очередным приступом жесточайшей боли.

– Старайтесь, миледи, старайтесь! – выкрикнула Гинни. – Ребенок не может оставаться в таком положении!

Осознав смысл слов повитухи, Катарина похолодела от страха. У нее уже не оставалось сил, чтобы вытолкнуть ребенка. Что если она не сумеет вытолкнуть его? Ведь тогда он умрет?

Она тяжело дышала, зная, что должна собрать все свои силы, силы, которых у нее уже не осталось. Ребенок Лэма должен жить. Она напряглась, цепляясь за руку Джулии.

– Отлично, Катарина, отлично! Я вижу всю его головку! – воскликнула Джулия.

Катарина теряла силы. Рыдая, она упала на подушки. Она уже не могла сделать ни малейшего усилия.

– Лэм! – выкрикнула она. – Господи, как мне нужен Лэм!

Джулия побледнела.

Катарина попыталась вспомнить, в первый ли раз она произнесла его имя вслух. Потом ей стало все равно. С ней сейчас должен бы быть Лэм, не Джулия, он должен держать ее руку и ободрять ее в минуту тяжелейшего испытания. Он, а не Хоук, должен стоять за дверью спальни.

– Поднатужьтесь, миледи, поднатужьтесь. Дайте малышу увидеть свет! – крикнула Гинни, тряся пышной грудью.

Перед Катариной возник образ Лэма, озабоченный и требовательный. Катарина знала, что не может не дать ему ребенка. Это было главным делом всей ее жизни. Задыхаясь, со стоном упираясь локтями в кровать, она снова напряглась. На одно мгновение она увидела его лицо так близко к своему, ощутила на лбу его ладонь, не Джулии. Она сможет это сделать ради него! Сможет и сделает! Повитуха торжествующе вскрикнула, и Катарина поняла, что ей удалось вытолкнуть ребенка.

Боль исчезла, уступив место чувству облегчения. Так же внезапно, как прекратились ее страдания, слабость сменило ощущение прилива сил. Катарина поглядела на возившуюся в ее ногах повитуху.

– Все в порядке? – выдохнула она, стараясь разглядеть, что та делает. Она увидела пучок темных кудряшек и тельце, вымазанное кровью и в остатках последа.

– Просто отлично, – улыбнулась Гинни, перерезая пуповину.

– Это… мальчик или девочка? – выдохнула Катарина, приподнимаясь на локтях, чтобы лучше видеть.

Гинни подняла ребенка и показала Катарине.

– Мальчик, миледи, вы родили отличного сына вашему господину.

Катарина смотрела на своего ребенка, сына Лэма, и слезы ручьями текли по ее лицу. Личико ребенка было круглым, носик приплюснут, ручки и ножки казались поразительно длинными, крошечные пальчики сжались в кулачки, а синие синие глаза были открыты и смотрели прямо на нее. Более прелестного создания Катарина еще не видела. Ее захлестнула волна всепоглощающей любви, и она протянула руки к младенцу.

– И какой большой, – сказала повитуха. – Сейчас я приведу его в порядок.

– Ох, Катарина! – воскликнула Джулия. Ее глаза наполнились слезами. Она схватила Катарину за руки. – У тебя сын – отличный здоровый сын!

Катарина откинулась на подушки, не сводя взгляда со своего сына.