— Эм… — я пытаюсь понять, что, черт побери, происходит, когда Гевин с нежностью

кладет руку мне на живот. Все это очень странно.

Пару минут никто из нас не произносит ни слова, дыхание Гевина становится глубже, и мне кажется, что он уснул. Затем…

—  Расскажи,  что  произошло?  —  это  не  вопрос,  это  приказ,  но  в  его  голосе  нет

резкости, только нежность.

Я делаю глубокий вдох.

— Это глупо. На самом деле я не хочу об этом говорить. Мне будет стыдно, когда ты

в итоге поймешь, что я повела себя как ребенок.

—  Это  не  просьба,  мисс  Прескотт,  —  ах,  мы  снова  перешли  к  мисс  Прескотт.  —

Теперь расскажи, что тебя так расстроило?

Ни за что на свете я не расскажу ему о разговоре, который был у меня с отцом ранее.

Когда дело касается родителей, я становлюсь очень опекающей, и сама мысль обсуждать

их проблемы и мое беспокойство, кажется предательством. Тем более, эта та часть моей

жизни, которую я хочу сохранить втайне. Гевину нет  места в ней. Но я знаю,  что  он не

сдастся. Поэтому решаю рассказать часть правды, зная, что он все равно поймет ложь.

— Сегодня я была на прослушивании, — призналась тихим голосом.

— На каком прослушивании?

Со вздохом, посвящаю его в историю.

— Один из твоих друзей обсуждал его перед ужином. Я была на этом прослушивании

сегодня… и на каждом, с тех пор как переехала сюда три года назад, — темнота и то, что я

не  могу  видеть  лицо  Гевина,  делает  рассказ  проще.  —  Было  обидно  слышать,  что  эти

девушки  получили  свое  место,  даже  толком  не  стараясь.  Я  хочу  сказать,  уверена,  они

талантливы… — я сразу даю заднюю, понимая, что оскорбила его друзей. — Ведь талант

нужен? Просто я чувствую себя... — затихаю, потерявшись в своей печали.

— Как ты чувствуешь себя из-за этого? — спрашивает он с добротой в голосе, когда

я не продолжаю.

Чувствую подступающие слезы и покалывание в носу.

— Как будто недостаточно хороша. Я так сильно стараюсь, так отчаянно хочу этого…

хочу заниматься только этим. Просто всегда есть кто-то лучше.

Я больше не чувствую тепло тела Гевина, потому что он перекатывает меня на спину

и нависает надо мной; на его лице маска ярости.

— Разве ты еще не поняла, Пенелопа? В этом городе неважно, хороша ты или нет, талант не играет никакой роли. Тебя пережуют и выплюнут без задней мысли. Я уверен, что в твоем мизинце таланта больше, чем в обеих женщинах с сегодняшнего вечера. Но в

Вегасе талант не значит ничего. Многое значат связи, и они обе очень долго играют в эту

игру.

— Но я не могу играть в игры! — кричу, и еще больше слез стекает по лицу. — Я живу

этим три гребаных года, Гевин. У меня нет связей, нет человека, чье имя ассоциировалось

бы с властью. Чем больше я хожу на прослушивания, тем сильнее ловлю себя на мысли, что

с каждым днем теряю частичку себя. Я больше так не могу!

— Это не правда, — говорит он резко. — У тебя есть связи.

— Да? — хмурюсь, отпуская всю боль, что сидит в моей груди весь день. — И кто это, черт побери? А? Один из придурков из номера для хайроллеров, который ожидает, что я

отсосу ему за то, что он замолвит за меня словечко?

Я так увлеклась своим заявлением, что даже не замечаю, как с каждым моим словом

мрачнеет лицо Гевина.