– Шен! Проснулась Наташа,– голос яхты вырвал меня из мира информации. Возвращение к реальности больше всего напоминало пробуждение.

Я повертел головой и поморгал, окончательно приходя в себя.

– Спасибо, Блонди.

– Пустяки.

Через пару минут зашла и сама хозяйка. Выглядела она немного смущенной.

– Шен, извини. Как‑то нелепо получилось...

– Брось, Наташа. Я рад, что ты отдохнула. К тому же я опять нашел для себя занятие и ничуть не скучал.

– И все‑таки...

– Мы ведь уже перешли на дружеский тон,– мягко напомнил я. – Так что не оправдывайся. А то я тоже начну извиняться. За использование твоих информационных пакетов, за разговор с Блонди, за мое пребывание на борту, наконец. Ты думаешь, я не найду за что? Думаешь, мало я натворил такого, чему не может быть оправдания?

Моя самоуничижительная речь вызвала улыбку Наташи. Я тоже улыбнулся:

– Вот так лучше. Мы же не на официальном приеме.

Наташа пригласила меня пообедать с ней. Приглашение оказалось своевременным: я уже начинал ощущать легкое чувство голода. Еще бы, в последний раз я ел в том ресторане на Менигуэне. А это было около полутора суток назад.

Мы снова прошли в столовую, уже наполненную аппетитными запахами.

Стол отнюдь не ломился от яств, но такая умеренность пришлась мне по душе.

Скромно и со вкусом – что может быть лучше?

Когда мы принялись за еду, моя хозяйка спросила:

– Шен, ты вот много путешествовал. Ну, гораздо больше, чем я. Ты встречал в своей жизни многих людей. Кто‑то стал твоим другом, кто‑то тебя обманул или предал. Скажи, что ты после всего этого вообще думаешь о людях? В целом?

– Хм. Кажется, я понял твой вопрос. Ты хочешь знать, отношусь ли я к филантропам или к мизантропам? Если честно, то я сам не знаю. Мне уже так давно не приходила в голову эта идея – размышлять о людях как о какой‑то целостности. Когда я общаюсь с человеком, я вижу перед собой именно этого человека, а не людей в целом. Понимаешь? Все разные, каждый человек – это целый мир, который никогда нельзя узнать полностью. Говорить же о людях в целом – значит свести все эти непознанные, глубокие, яркие миры к блеклому набору каких‑то отдельных характеристик, иногда даже совершенно не существенных.

Я задумался, подыскивая слова для того, чтобы 'пояснить свои мысли. Тут в голову пришло интересное сравнение:

– Ага, вот аналогия твоему вопросу. Что ты думаешь вообще о планетах в нашей Галактике?

– Они круглые.– не растерялась Наташа.

– Но все равно у каждой свой облик, правда? Как и у людей. Нет, на самом деле ты увильнула от моего вопроса, тогда как я честно попытался ответить на твой. Я ведь не стал говорить, что люди – это прямоходящие разумные приматы. Ты подразумевала мое отношение к людям. Поэтому я модифицирую свой вопрос: хотела бы ты жить на планетах нашей Галактики?

– Но они же разные. Большая их часть даже непригодна для жизни.

– Однако это не вызывает нашего негодования. Мы видим, что большинство планет в Галактике не удовлетворяет нашим запросам и что мы ничего с этим не можем поделать. С другой стороны, мы знаем, что существует очень много подходящих нам планет. Но ни тот, ни другой факт не формирует наше отношение к планетам в целом.

Наташа кивнула:

– Вижу, куда ты клонишь. Что верно для планет, верно и для людей, да?

Я поморщился и, не желая идти на поводу, возразил:

– Не совсем так. Ты снова передергиваешь. Я только привел аналогию, а ты полностью отождествила ее с предметом нашего разговора.