Хотя он старался сдерживать поток своих мыслей и прежде всего свое безумное воображение, это не мешало ему наблюдать за остальными. Он не мог не думать об Алисе. И единственное, на его взгляд, правдоподобное объяснение ее поспешного бегства заключалось в том, что она больше не чувствовала себя в безопасности. Кто-то попытался ее соблазнить, а может быть, даже хуже, переступил черту…

Если Алиса пробыла в Валь-Карьосе целых семь месяцев, прежде всего подумал Юго, зачем кому-то было дожидаться предпоследнего дня, чтобы наброситься на нее? Вот только не все находились здесь так долго… Хотя, если хорошо поразмыслить, даже кое-кто из «старожилов» мог сообразить, что она вот-вот уедет, а потому либо сейчас, либо никогда. Он должен просчитать все варианты, включая худший.

По правде говоря, Юго сам не знал, кого он пытается обвинить в случившемся. Какого-то парня, который оступился, перевозбудился или, возможно, перепил, потерял контроль над собой и зашел слишком далеко? Или же это сделал развратный мерзавец – загнал Алису в угол, чтобы облапать? Но разве стала бы она бежать в такой спешке, без предупреждения из-за придурка, который перешел границы приличия? Разве не могла обратиться к Деприжану или даже публично выдвинуть обвинение, если дело зашло слишком далеко? Как бы отреагировал ты сам на месте молодой девицы, которую в безлюдном коридоре зажал Мерлен или А. С.? Внушительные здоровяки. Разве ты не перепугался бы до смерти? Настолько, что захотелось бы убраться отсюда без лишних слов… А если бы один из этих ублюдков пошел еще дальше, вплоть до изнасилования? Разве полиция уже не была бы на месте? Правда, некоторые жертвы не подают заявления или решаются на это только спустя какое-то время…

Сталкиваясь с кем-нибудь из парней, Юго всякий раз приветливо улыбался и, пользуясь возможностью понаблюдать, искал любые признаки нервозности или следы вины… Но не замечал никакой разницы по сравнению с предыдущими днями. Столовая иногда совершенно пустовала в обед или вечером, но потом снова была переполнена, в этом не просматривалось никакой закономерности, все выполняли служебные обязанности, а дальше вели себя по своему усмотрению. Эксхел ел раньше всех, потом задерживался в столовой, чтобы побыть с остальными, и почти не отрывался от ноутбука. Тик и Так практически не виделись друг с другом весь день – каждый занимался своими делами, но когда они все же решали поужинать вместе, то были не разлей вода и на пару изощрялись в шуточках, в большинстве своем непристойных. В их смехе не было напряжения, и смотрели они совершенно открыто. Старина Макс таскал за собой сумку с инструментами, постоянно приглаживал усы, говорил мало, но не переставал улыбаться выходкам Тика и Така. Всегда одинаковый. В нем было что-то ободряющее.

Загадкой оставались для Юго только Людовик и Мерлен. Он никак не мог понять, что они за люди. Одиночка Людовик нечасто появлялся в компании, и Юго наблюдал, как тот проводит свои дни на высоте, демонтируя тросы, смазывая колеса… Юго даже не знал, где он ночует. Парень почти не ел с остальными. Что касается татуированного, то с ним можно было столкнуться в коридорах: Мерлен толкал тележку с моющими и чистящими средствами, посасывая торчащую изо рта палочку лакрицы, которую Юго в первые дни принял за кусок дерева. Пятидесятилетний тип, похожий на бывшего заключенного, ничего не говорил, только кивал в знак приветствия. Он был самым странным из всех, но Юго не хотел считать его главным подозреваемым только потому, что у него подозрительный вид.

Юго исключил и Деприжана: тот слишком старомоден, слишком прямолинеен, слишком витает в облаках; подозреваешь только того, кто целый день у тебя перед глазами, а этот сидит практически взаперти в административных помещениях, вдали от Алисы, да вдобавок слишком тщедушный.