Я уже и так стерпел, в некотором роде, оскорбление из-за того, что англичанин не соизволил представиться. Да, Бог с ним, общаться с островитянами все равно нужно. Четыре миллиона рублей только на прямой торговле с лаймами — это колоссальные средства, лишиться которых Россия не может.

— Кстати, а вы пробовали русские сыры? — спросил я, вставая со своего кресла, что означало отсутствие моего интереса к ответу англичанина, так как аудиенция заканчивалась [в XIX веке только одного сыра чеддера поставлялось из России в Англию на сумму более 35 тысяч рублей].

Сегодня предстоял еще один разговор, который назрел даже до принятия решения о взятия Константинополя. Через три недели коронация, но я спешил показать церкви свои намерения и запустить дискуссию. Обсуждения нужны не для того, чтобы изменить мое решение, а чтобы понять реакцию на те изменения экономического положения церкви, которые наметились. Ну и, по сути, это будет системная реформа.

— Илья! — выкрикнул я, одновременно позвонив в колокольчик.

— Ваше Величество, — спустя несколько секунд материализовался секретарь.

— Обер-прокурор прибыл? — спросил я.

— Да, Ваше Величество, а также господин Шешковский Степан Иванович испрашивает скорой аудиенции, — ответил Илья, стараясь говорить четко и непредвзято, но я уже хорошо изучил повадки секретаря, чтобы уловить незначительные намеки на его волнения.

Впрочем, что-то мне подсказывало, что глава Тайной канцелярии может быть в курсе переживаний моего основного, пожалуй, единственного, секретаря.

— Степан Иванович, что случилось, что вы только вчера докладывали мне о состоянии дел, теперь вновь у моего кабинета? — спросил я, указывая на стул.

— Ваше Величество, завтра я отбываю в Москву для всеобъемлющей инспекции церемонии коронации. Также намерен проработать путь движения Вашего поезда от Петербурга в Москву, — сказал Шешковский, разворачивая объемную папку в руках.

— Что, Степан Иванович, опять предатели? — усмехнулся я, но не увидел схожей эмоции у Шешковского, он был предельно серьезен.

— Пока я предельно серьезен, но есть подозрение, что около Вас находятся представители неких сил, которые… — безопастник замялся.

— Не уж-то тайное общество? — догадался я.

— Скорее всего. Дозвольте, все по порядку, — я махнул рукой, сам же вольготно сел в своем кресле. — Антуан Левазье, действительно, сын одного из слуг вашего деда. Безупречная служба, никаких нареканий, характеризовался отличительной памятью и был весьма исполнителен, проверки все проходил без нареканий, имел протекцию ранее от личного слуги Елизаветы Петровны. После за него поручался и Ваш секретарь. Не женат, в порочащих связях не замечен, живет уединенно, скромно, в ресторацию не ходит.

— Вот, вы мне, Степан Иванович, описываете какого-то идеального человека, но не могу понять, отчего так гнильцой пахнет, — сказал я, перебив главу Тайной канцелярии. — Не пытайтесь найти оправданий, я уже понял, что подобный человек не должен вызывать некой тревоги и недоверия, здесь все где-то, скорее, чувствуется, чем понимается. И так, кто он?

— Он? Ваш слуга. — ответил Шешковский.

— Степан Иванович, ты заработался? — спросил я.