Бой длился всего чуть более двух часов, но на командующего накатила такая усталость от напряжения, что он мог бы сидя и уснуть.

Между тем, жаждущие внести свою лепту в общее дело, калмыки и башкиры с двух направлений, обрушились на пытающихся создать заслоны пруссаков. Королевские солдаты сражались храбро, но на каждый заслон из роты или двух, приходилось больше полка легкой конницы.

Корпус Левальда перестал существовать. Огромная масса кочевников обрушилась на остатки прусских построений и смела их. Потом началось методичное уничтожение с разграблением обоза пруссаков. Прусского генерал-фельдмаршала взяли раненным. Вернее сказать, травмированным. Под прусским генералом убили лошадь и фельдмаршал очень неудачно упал, сломав, открытым переломом, ногу. Место падения Левальда и стало последним очагом сопротивления.

— Вот думаю я, Александр Васильевич: арестовать тебя или подать прошение о награде? И почему ослушался? И все с тобой вот так, по твоему. И не сказать, что не слушаешь приказа, — уже без особой злобы отчитывал своего приятеля Румянцев.

На злость и жесткость не было ни сил, ни желания. Петра Александровича окрыляла победа. Румянцев так ждал победы именно над европейцами, зазря обесценивая свои подвиги на иных театрах военных действий. Ну как же Фридрих!!! Великий, как и его генералы! Вот что делает пропаганда. Хотя нельзя было не согласиться, что прусская армия сильна и великолепно обучена. Но даже это не повод считать все предыдущие победы незначительными.

— Господин командующий, увидел я, что у меня по фронту котлы прусские еще полные вкусностей и горячие. А в дивизии горячей еды почитай день не было… — Суворов был так же под дозой упоения победой, шутил и не замечал негодования командира.

— А ну тебя! — рассмеялся Румянцев. — Но объяснение напишешь. И чтобы не про котлы с прусской едой, а по самделешной правде.

В Кенигсберг русские войска входили с опаской, выдвигая вперед рассыпной строй егерей. До того в город прошмыгнули казаки, добрались до побережья и смогли нейтрализовать немногочисленные пушки, которые не давали войти в порт русским кораблям.

Город встречал… кое где даже с цветами. И это было непонятным [жители Кенигсберга, в РИ, включая того самого Э. Канта, уже на следующий день, в едином порыве, присягали Елизавете].

Уже позже, когда будет принята присяга не только жителей Кенигсберга, но и иных городов и селений в Восточной Пруссии, Румянцев поймет, почему русских так благоприятственно встречают. И после понимания причин генерал-аншеф отдаст приказ об ужесточении наказаний за разбой, грабеж и иные посягательства на русских подданных в Восточной Пруссии. Теперь таких подданных было значительно больше, чем тех, кто либо выжидал, или был истовым поклонником Бранденбургского правящего дома.

Как это ни странно могло бы звучать для людей из XXI века, но немцы Восточной Пруссии жили сильно хуже, чем, к примеру немцы Курляндии, которую все считали скорее русской, чем польской [реальный факт, немцы — русские подданные, жили богаче и меньше облагались налогами]. Жители Кенигсберга ждали, что и они могут со временем позволять себе столь достойную жизнь, что и остзейские немцы. Кроме того, теперь можно не ждать прусской рекрутчины, реквизиций.

Да и восточные пруссаки искренне не любили Фридриха, который отвечал им тем же, не желая посещать эту бывшую часть своего государства.