|
Так же в Киле, где я некогда родился, появились англичане. Датскому королю я послал письмецо с уже угрозами. Уверен, что после победы русского оружия под Кенигсбергом и того, что еще учинят на немецких землях наши иррегуляры, даны подумают над своим поведением. Пусть размышляют, я уже отдал приказ готовить флот к десантной операции на каком-нибудь датском острове, пусть флотские сами определят, где именно. Ну и в Киль наведаемся, если Дания не образумится. Готовим обоснование конфликта и три миллиона рублей.
Это я собираюсь отдать Дании те деньги, которые она выплатила мне за Гольштейн. Они не соблюдают условия договора, почему мы должны? Но это так, я очень надеюсь, что даже в правительстве датского короля-алкоголика найдутся трезвые умы, чтобы не обострять с нами отношения. Я не хочу войны еще и с Данией. Нам нужно разобраться с тем, что уже есть. — Ваше Величество! — в дверь кабинета протиснулся Илья. — Ну? — спросил я, проявляя недовольство. — Никита Юрьевич Трубецкой! Примете? — сказал Илья, вжимаясь во входную дверь. — Проси! — сказал я и быстро свернул бумаги. — Ваше Императорское Величество! — министр внутренних дел поклонился. — Я вызвал Вас, господин министр, чтобы еще раз услышать, что Вы осознали, что именно от Вас жду я и Россия! — сказал я, показывая рукой на стул. — Благодарю Ваше Величество! — сказал Трубецкой, присаживаясь. — Спокойствие в Вашей империи! — Вот именно! Но, чем в таком случае Ваши обязанности отличаются от того, каковы они у Тайной канцелярии? — учинял я экзамен Трубецкому. Пусть это и могло выглядеть неправильным, что молодой мужчина разговаривает с умудренным пожилым аксакалом, но я подталкивал Трубецкого к нужной мысли. И, в конце концов, я император! — Думаю, что господин Шешковский должен искоренять крамолу и заговор, а я смотреть за тем, чтобы в империи не было бунтов и неповиновения, — было видно, что вопрос смутил Трубецкого. — Получается, если не доработал Степан Иванович и бунт все же произошел, то Вы, Никита Юрьевич, исправляете его афронт? — спросил я, но не дал времени ответить Трубецкому, продолжил. — Если случился бунт, то это значит и Вы не доработали и Шешковский. Мне нужно иное… — Простите, Ваше Величество! Я правильно понял, что должен также работать на искоренение крамолы? — спросил Трубецкой, пристально посмотрев на меня. Ждет, что я именно это и скажу. — Да! И поправлять господина Шешковского в случае чего! — теперь и я одарил взглядом своего министра. — Но, ни в коем случае Вы не должны переходить друг другу дорогу. Просто наблюдать, все ли правильно в работе, может, что-то упущено… — Я понял, Ваше Величество! — серьезным тоном сказал Трубецкой. — Вот и хорошо! — я улыбнулся. — Теперь слушаю Вас! Десять минут, уж простите Никита Юрьевич, больше уделить не могу. Что я сказал Трубецкому? Да просто, чтобы тот присматривал за Шешковским, мало ли решит глава Тайной канцелярии чего учудить против меня. Степан Иванович начинает все больше казаться непогрешимым. Да, он совершает ошибки, но как-то слишком много Шешковского в моей работе. |
