— Петр III признал ребенка сербки, по отцу которой еще был запрос о генеалогии через Академию Наук. Кто там она? Правнучка Чингисхана? Или Юлия Цезаря? — спросила Мария-Терезия, ухмыльнувшись.

— Сын императора и сербки провозглашен потомком Милоша Обилича, — сказал канцлер и стал ожидать закономерного вопроса.

— И чем это нам грозит? — императрица развела руками, приглашая продолжать рассказывать.

— По крайней мере, становится понятным, что русский император уготовил своему сыну сербскую корону, — сказал канцлер.

— Я вот думаю, Антон, а может Фридрих и не самый опасный хищник в лесу? Может, мы просмотрели другого, более кровожадного зверя? — задумчиво спросила императрица.

— Мы не можем заключать сепаратного мира с Пруссией, нас не поймут ни французы, ни собственные подданные. Богемия под гнетом прусского сапога, Силезия уже давно стонет от прусской плетки. И нам просто не с кем начинать войну с Россией. Но я проработаю вариант со Швецией и с Польшей. Если Россия спотыкнется о прусский штык, то можно будет способствовать началу избиения злого медведя в нашем лесу, — сказал фон Унфельдт.

— Держите на контроле этот вопрос не мене, чем прусский. И успокойте наши газеты, они сильно раскричались об русской опасности. Проработайте вопрос о том, что Константинополь стал вольным городом, — повелела Мария-Терезия и сделала вид, что аудиенция закончилась.

Канцлер, идя по дворцовым коридорам размышлял, что не так уж и плохо, что русские взяли Константинополь, те же французы, да и англичане будут крайне недовольны. Того и гляди, через год драки, объединятся против общего врага. Тогда Россия не выстоит. Хотя, канцлер и не знал, насколько сильна Российская империя. Как-никак, но сейчас русский император по сути ведет три войны и везде побеждает: Персия, Османская империя, да и Пруссии пока не проиграл сражение, правда и не выиграл.

* * *

Гавайи

16 мая 1752 года

— Она презрела все древние капу [кодекс поведения]. Она позволила не только видеть себя, прикоснуться к себе, но и зачала ребенка, который родится полузв ерем. Это попирание всех наших традиций. Она растоптала свой народ и теперь недостойна быть даже подругой мо-и [верховный вождь]. Это говорю вам я, али-и [вождь] Кеоколо, — вещал с небольшого холма почти обнаженный, весь татуированный, мужчина с бугрящимися мышцами.

— Но, почему ты, Кеоколо, не заявил о своих правах ранее, когда белые люди с железом, только приплыли? — говорил али-и Кивихеуло. Когда пришлые люди помогли нам с железом, когда они расчищали и засевали поля, когда отдавали нам свои теплые одежды? Почему ты, Кеоколо, не заявил о своих правах? Почему, когда иные мо-и пошли войной на нас, и пришлые их убили, ты не заявил о своих правах, али-и Кеоколо? — пожилой мужчина с некогда сломанной и неправильно сросшейся ногой, оставшийся до конца жизни хромым, умел быть благодарным и понимал, что те перемены в жизни, которые принесли пришлые, несут больше добра, чем зла.

— Старик, как можешь ты иметь право голоса и считаться али-и, если уже пять лет не водишь воинов на битву? — говорил молодой и сильный мужчина, блестя телом, намазанным маслом.