— Слушай, Костя, — первый протянул руку. — Давай забудем. Место-то всё равно Петька занял, пока мы дрались.

— Да и чёрт с ним, — второй пожал протянутую ладонь. — Живыми бы остаться.

В углу площади молодой дружинник доставал из кармана посеребрённые часы на цепочке:

— Митяй, лови! Твои часы. Я тогда в карты нечестно выиграл, подсмотрел твои карты в отражении окна. Совесть замучила.

Собеседник принял часы, покачал головой:

— Я догадывался. Но спасибо, что признался.

Женщины из отряда «Валькирии» собрались кучкой у колодца, передавая друг другу украшения и платки:

— Маша, твоя брошка! Я на прошлой неделе одолжила на танцы, да не вернула.

— А это твой платок, Дуня! Красивый такой, с вышивкой. Я его ещё весной взяла!

Вдруг к колодцу подошёл старый дружинник с выцветшими от возраста глазами. В руках он держал небольшой холщовый мешочек. Остановился у дома на краю площади, где жила вдова его товарища, и постучал:

— Марфа Ильинична, откройте. Это Иваныч.

Женщина открыла дверь, вытирая руки о передник:

— Что случилось, Коль?

Старый воин протянул ей мешочек:

— Тут двадцать рублей. Я у вашего Петра занимал перед самым его… перед тем боем. Он дал не раздумывая, сказал: «Бери, брат, потом отдашь». А потом… потом его не стало. Я всё собирался прийти, да стыдно было. Думал, вы подумаете чего… Но сейчас… не хочу помирать с этим долгом.

Женщина взяла мешочек дрожащими руками, на глазах выступили слёзы:

— Спасибо, Коль. Петя всегда говорил, что ты честный человек.

На другом конце площади два молодых парня стояли друг напротив друга. Оба помнили ту драку год назад — разбитые носы, выбитые зубы, всё из-за девушки, которая в итоге выбрала совершенно иного человека.

— Слушай, Ваня, — первый протянул руку. — Дураки мы были.

— Ага, — второй усмехнулся, пожимая ладонь. — Она всё равно за кузнеца из Шувалихи замуж вышла. Зря морды друг другу били.

— Зря, — согласился первый. — Прости, если что.

— И ты прости.

За час весь острог превратился в огромный человеческий муравейник. Из рук в руки переходили деньги, инструменты, одежда, даже сапоги и полушубки. Люди возвращали книги, взятые «почитать на вечерок» несколько месяцев назад, отдавали «временно одолженные» инструменты, признавались в мелких кражах и обманах.

Но постепенно суета начала стихать. Долги были отданы, прощение получено, старые обиды забыты. И тогда люди поняли — этого мало. Страх смерти требовал чего-то большего, чем просто улаживание мирских дел.

Взгляды начали обращаться к часовне, где отец Макарий готовился принимать исповедь. Люди понимали: вернуть украденный топор — это одно, а очистить душу перед возможной смертью — совсем другое.

Первыми к часовне потянулись пожилые жители, за ними — женщины с детьми. Потом подтянулись дружинники, ремесленники, даже те, кто раньше в церковь заходил только на Пасху. К удивлению многих, в очереди встал и Александр Зарецкий, известный всему острогу атеист.

Страх смерти сделал своё дело — заставил людей вспомнить не только о долгах земных, но и о долгах небесных.

* * *

Отец Макарий стоял у дверей часовни, наблюдая, как по Угрюму катится волна паники. Колокола били тревогу, дружинники бежали по улицам с оружием наперевес в сторону бастионов, а между жителями распространялись слухи один слух страшнее другого. Священник слышал обрывки фраз — тридцать тысяч Бездушных, десяток Кощеев, конец света.