Иногда, между тренировками и убийствами, академик ловил своё отражение в зеркале и замирал, потому что слышал в голове голос Платонова: «Я видел, как вы смотрели на мою демонстрацию. Зависть и страх в глазах теоретика». Мальчишка был прав. Абсолютно, безжалостно прав. И самое страшное — Ипполит это знал с самого начала. Знал, что он действительно был бумажным тигром, кабинетным червём, трусом. И вот теперь он переродился. Стал машиной для убийства.

Но сделало ли это его сильнее? Или просто превратило в жалкую пародию на то, чем Платонов являлся от рождения. Воином. Настоящим воином, а не выученным, вымуштрованным, накачанным химией подражанием.

Эта мысль сводила старика с ума. Потому что, если даже кардинально изменив свою жизнь, он остаётся слабее того, кто просто родился сильным, то какой во всём этом смысл?..

Каждый раз, закрывая глаза, Ипполит видел не кошмар, а воспоминание — взгляд Платонова в тот момент. В этих глазах отразилась вся правда: перед маркграфом стоял не грозный Архимагистр, а испуганное ничтожество. И пока эти глаза смотрят на мир, в них живёт отражение его позора. Платонов стал ходячим зеркалом, в котором навечно застыл образ трусливого старика. Разбить это зеркало, уничтожить эти глаза — только так можно было стереть единственное неопровержимое доказательство того, кем он был на самом деле.

Последней проверкой стал боярин Левашов — тот самый, что громче всех смеялся над ним. Вызов на дуэль, формальности, выход на поле. Миг, и световой клинок отсёк оппоненту голову, не дав закончить первое заклинание.

— Восемь секунд, — прошептал Крамской, глядя на труп. — Меньше, чем ты обещал мне, Платонов.

На следующий день после дуэли к нему приехал Климент Воронцов. Старый патриарх улыбался холодной улыбкой затаившегося в траве хищника. Патриарх долго изучал изменившегося Крамского, а затем предложил союз. Не сразу, не прямо — Климент никогда не говорил прямо. Намёками, полунамёками, обещаниями без обещаний. У патриарха были свои счёты с Платоновым, но главное — Воронцов уверял, что скоро представится подходящий случай для мести. Нужно только ждать и быть готовым.

Так и случилось. Когда Прохор бросил вызов Сабурову, патриарх позвонил снова.

— Князь выставит представителя. Им будете вы.

Крамской рассмеялся — не радостно, а как безумец, потерявший последние остатки человечности.

— Я сделаю это бесплатно. Мне нужна только его смерть.

В ночь перед дуэлью явился представитель Гильдии Целителей — неприметный человек с пустыми глазами и аккуратным дипломатом.

— От общих друзей, — он протянул флакон с мерцающей жидкостью. — Новейшая разработка. Усилит ваши способности втрое.

— Мне не нужна помощь, — Крамской резко качнул головой.

— Вы хотите победить или потешить своё эго? — холодно спросил гость. — Платонов убил Елецкого, принявшего наш стимулятор. Но формула усовершенствована. Побочных эффектов почти нет.

Ипполит замер. Глубоко внутри, под слоями ярости и тренировок, шевельнулась та самая трещина — память о животном страхе. А если не хватит сил? Если Платонов окажется сильнее?..

— Оставьте, — выдавил он.

Когда гость ушёл, Крамской сидел в пустом зале особняка. Стены покрывали сотни фотографий Прохора, схемы боёв, анализ каждого движения. Он взял флакон, покрутил в руках.

— Я докажу, мальчишка, — прошептал он своему отражению в зеркале. — Докажу, что ты ошибался. Завтра я либо убью тебя, либо умру. Но я больше никогда не буду трусом.

* * *

Князь Трубецкой вышел в центр поляны, подняв руку для привлечения внимания. Невысокий белобрысый мужчина с аккуратной бородкой и крючковатым носом выглядел торжественно в парадном костюме с крошечным гербом Покрова на левой стороне пиджака — в синем поле две выходящие из облака руки, держащие золотой покров.