— Его арест принёс тебе радость? — испытывающе спросил я.

Собеседник помолчал, затем помотал головой:

— Знаете, что странно? Я думал, почувствую облегчение. Радость, торжество. А вместо этого… пустота. Как и после Уварова, как и после генерала Карагина. Нога вот отросла. Карьера стала ещё краше, чем была. Но вот Лосев с Медведевым не восстанут из мёртвых… Рубцов отправится гнить в каменоломнях, а внутри меня всё та же дыра.

Я вспомнил наш разговор в машине после ликвидации Уваровых.

— Помнишь, что я тебе сказал тогда? Найди кого-то, ради кого захочется жить, а не только то, за что готов умереть.

Коршунов кивнул медленно:

— Помню. И вы были правы. Все трое мразей получили по заслугам, и хоть бы хны.

— Потому что месть не заполняет дыру, — сказал я. — Она её только углубляет. Это не значит, что зло не должно быть наказано, но для жизни нужна и другая причина.

Родион усмехнулся — на этот раз без злобы, почти устало:

— Да. Понял это наконец. Поэтому и перестал. Строю новое, как вы советовали. Разведсеть, представительство, агентура. Мозги старые на что-то полезное идут.

— Хорошо слышать, — одобрил я.

— Вы тогда сказали найти кого-то, — Коршунов почесал щетину на подбородке. — Так вот… нашёл.

Я приподнял бровь удивлённо:

— Неожиданно.

— Для меня тоже, — разведчик усмехнулся. — Вдова в Угрюме — Антонина. Преподаёт в школе — раньше химию в Ржеве вела, потом среди беженцев оказалась. Познакомились месяц назад. Она… умная. Спокойная. Не судит за прошлое, не задаёт лишних вопросов. Когда улыбается — глаза теплеют, словно годы сбрасывает. Принимает таким, какой есть.

Я улыбнулся. Родион Коршунов, бывший начальник разведки, циничный профессионал, говорил о женщине с такой осторожной нежностью, словно боялся спугнуть чудо.

— Рад за тебя.

— Теперь-то понимаю, что вы тогда имели в виду, — продолжил он. — Когда есть кто-то, кого не хочешь потерять… всё меняется. Раньше я жил прошлым — старыми обидами, планами мести. Теперь впервые за много лет думаю о будущем. О том, что будет через год, через пять лет. О том, чтобы построить что-то хорошее.

— Это правильный путь, — сказал я серьёзно. — Продолжай идти по нему.

Коршунов кивнул, затем протянул руку. Мы пожали друг другу руки — крепко, по-мужски.

— Спасибо, Прохор Игнатич. За всё.

— Не за что. Рад, что ты тогда меня не просто выслушал, а услышал.

* * *

Три автомобиля выехали из Владимира в сторону Пограничья чуть позже полуночи. Я переоделся в простую одежду — тёплая куртка, штаны, ботинки и никаких парадных мундиров, цепей, бабочек. В первой машине ехали я, Ярослава, Федот за рулём и Евсей на переднем сиденье. Во второй — Полина, Тимур Черкасский и ещё двое гвардейцев. В третьей — остальной эскорт.

Ярослава сидела рядом, глядя в окно на ночной лес. Снег укрывал деревья белым покрывалом, дорога была расчищена, но местами скользкая.

— Удивлена, что ты решил рвануть в Угрюм посреди ночи, — заметила княжна.

— Там мой дом, — ответил я просто. — Дворцовый бал — это для бояр. Настоящий Новый год я встречаю с теми, кто был со мной с самого начала.

Федот усмехнулся с переднего сиденья:

— Прохор Игнатьевич, там ждут.