Федот усмехнулся с переднего сиденья:

— Прохор Игнатьевич, там ждут. Я предупредил Захара час назад. Говорит, костёр уже давно горит, столы накрыты.

Бояре увидели князя в парадном мундире, говорящего правильные речи. Сейчас я хочу быть просто Прохором. С людьми, которым не нужно объяснять, кто я такой.

Ярослава улыбнулась:

— Понимаю. Дворцовые балы душат. А с простыми людьми… легче дышится.

— Именно, — кивнул я.

Мы ехали по заснеженной дороге, и я смотрел на знакомые пейзажи. Вот граница Владимирского княжества. Вот поворот на Угрюм, и и дорога в Пограничье — узкая, петляющая среди леса, но родная.

* * *

Острог встретил нас огнями около трёх часов ночи. Несмотря на поздний час, на площади перед домом воеводы горел большой костёр, вокруг которого собрались люди. Жители не легли спать — праздновали во всю. Захар постарался: столы стояли прямо на улице, накрытые простой, но обильной едой. Жареное мясо, пироги, домашняя брага, самогон, квашеная капуста, солёные огурцы. Никаких французских вин или устриц. Настоящая еда.

Когда машины остановились, из толпы выбежал Борис. Охотник широко улыбался, махал рукой:

— Воевода! А мы уж думали, забыл про нас, большим князем стал!

Я вышел из машины и обнял его крепко:

— Забыть Угрюм? Скорее себя забуду. С Новым годом, друг мой.

Фрол подошёл с кружкой браги, протягивая мне:

— Князь наш! За тебя выпьем! За то, что не зазнался!

Вот это настоящее. Без церемоний, без расчёта. Они рады мне не потому, что я князь. А потому что я свой. Один из них.

Захар неловко обнял меня:

— С Новым годом, барин! Всё готово, как заказывали.

Игнатий Платонов стоял у костра, улыбаясь сдержанно. Он выглядел сильно постаревшим, но довольным.

— Сын, — кивнул он, — с праздником.

— И тебя.

Борис с женой, Фрол и его сын, и по совместительству мой ученик Егор, Степан-мельник с детьми Павлом и Аглаей, бабка Агафья, Силантий, Панкратов, десятки знакомых лиц. Жители Угрюма собрались у костра.

Ярослава вышла из машины, огляделась — и я увидел, как её плечи расслабились. Здесь не было придворных шёпотов, косых взглядов, оценивающих улыбок. Здесь были солдаты, охотники, крестьяне. Люди дела, а не слова.

Кузьмич протянул ей кружку:

— Держи, княжна. У нас тут без церемоний. Пьём, едим, веселимся.

Ярослава взяла кружку, усмехнулась:

— Это я понимаю. Там меня душило. Здесь — нормально.

Она улыбается. Не вежливо, не из приличия. Искренне. Ярослава среди своих — солдат, бойцов, простых людей. Дворцовые интриги не для неё. Вот это — её мир.

Мы сели на скамейки вокруг костра. Кто-то достал гармонь, заиграл. Женщины запели. Дети бегали между столами, радуясь поздней свободе. Захар наливал браги и самогона всем желающим. Пироги исчезали со столов с пугающей скоростью.

Борис поднялся, стукнув кружкой по столу:

— Давайте я скажу! За воеводу! Год назад он мог меня повесить за то, что я на него с ножом полез. Не повесил. Дал шанс. Теперь я за ним в огонь и в воду. За князя, который не забывает, откуда пришёл! — тост вышел сумбурным, но искренним.

Гул одобрения прокатился по толпе. Кружки вскинулись вверх. Мы выпили разом.

Степан встал следующим:

— За Угрюм! Год назад мы были забытой деревней на краю света. Воеводы менялись как перчатки. А потом пришёл Прохор Игнатьевич. И всё изменилось. Теперь Угрюм — столица нового княжества. Но главное — мы живы. Защищены. Есть работа, есть порядок. За это и выпьем!

Снова гул, крики одобрения. Я встал, подняв кружку:

— Год назад меня встретили у ворот Угрюма с винтовками наперевес.