Анна Петровна кивнула, прижимая медальон к груди. Девочка уткнулась лицом матери в юбку, плача беззвучно. Но мальчик смотрел на меня прямо, не отводя взгляда. В его глазах читалось что-то знакомое — решимость, которую я видел у их отца.

— Воевода, — произнёс подросток твёрдо, — я тоже буду защищать Угрюм. Как… отец.

Я посмотрел на него внимательно. Высокий для своих лет, крепко сложенный. Руки рабочие, с мозолями — знаком с физическим трудом. Взгляд прямой, без детской наивности.

— Как тебя зовут?

— Максим, Ваша Светлость.

— Максим, — повторил я, запоминая. — Твой отец был храбрым воином. Но сейчас твоя задача — помогать матери, заботиться о сестре, учиться. Когда вырастешь — приходи. Если всё ещё захочешь служить, я приму тебя в гвардию. Но не раньше шестнадцати лет.

Мальчик выпрямился, кивнув по-военному:

— Обещаю, воевода. Буду готовиться.

Я положил руку ему на плечо:

— Твой отец гордился бы тобой.

Анна Петровна всхлипнула тихо, обнимая детей. Я простился и вышел из дома, закрывая за собой дверь.

На крыльце меня ждала Раиса Лихачёва. Тенебромантка прислонилась к стене, закутанная в тёплый плащ. На шее едва заметный шрам — след аркалиевой пули, которая чуть не убила её.

— Прохор Игнатьевич, — тихо позвала она.

Я остановился рядом.

— До сих пор вспоминаю ту ночь, — произнесла Раиса, глядя в снег. — Бойцы Гильдии… они не чувствовали боли. Не останавливались. Ты протыкал им горло — они продолжали драться. Ломал кости — они не замедлялись. Это были не люди. Машины. Оружие в человеческой оболочке.

— Но Всеволод умер человеком, — сказал я твёрдо. — С именами детей на губах. Это главное отличие между ними и нами, Раиса.

Лихачёва подняла на меня глаза. В них читалась боль, но и понимание.

— Спасибо, — выдохнула она. — За то, что вытащили меня тогда. За Мёртвую и Живую воду. За… за всё.

— Ты заслужила, — ответил я просто. — Не вини себя. Вы сделали всё, что могли.

Тенебромантка кивнула и ушла, ссутулившись. Я проводил её взглядом, затем посмотрел на дом Каменевых. Через окно было видно, как Анна Петровна обнимает детей, прижимая к себе медальон мужа.

Всеволод защищал не абстрактное княжество. Он защищал этот дом. Эту женщину. Этих детей. И умер, думая о них.

Гильдия не понимает этого. Не поймёт никогда. Они создают оружие, лишая его человечности, и думают, что таким образом получат более эффективных бойцов. А я — строю армию из людей, которые знают, за что сражаются.

Именно поэтому мы победим.

* * *

Малый зал для аудиенций Владимирского дворца был заполнен до отказа. Массивный стол из тёмного дерева, за которым прошлые князья провели десятки совещаний, сейчас окружали те, кто контролировал денежные потоки княжества. Гордей Кузьмич Маклаков устроился в кресле с привычным видом хозяина положения, лузгая подсолнечные семечки. Роман Ильич Добромыслов, приглашённый мной из Сергиева Посада, опираясь на трость, беседовал о московских ценах с ещё одним человеком, приехавшим по моей просьбе, с Семёном Золотарёвым — инвестором в облигации Угрюма.

Аристарх Викторович Фадеев, которого я не видел примерно полгода, осматривал помещение внимательным взглядом опытного торговца, оценивающего потенциальную выгоду. По меркам остальных игроков он был рыбёшкой гораздо более мелкой, зато связанной со мной магической клятвой. И, наконец, последним хорошо известным мне торговцем был Семён Мерзляков, один из умнейших дельцов Москвы, занимающийся Реликтами.