Морок рассеялся мгновенно.

Ганичев моргнул, и призрак матери исчез, оставив после себя лишь пустую улицу и разверстый провал в двух шагах от его ног. Козырев выронил автомат, уставившись на товарища, в которого только что целился. Кто-то еле слышно сипел от облегчения. Кто-то смеялся — нервным, надтреснутым смехом выживших.

Но для некротической сущности города Маяк стал адом.

Энергия жизни хлынула по каналам, которые три столетия несли лишь некроэнергию. Там, где свет касался пропитанного смертью камня, раздавалось шипение — как если бы раскалённое железо опускали в воду. Стены дрогнули. Город, только что сжимавший свои каменные челюсти на добыче, содрогнулся от боли.

Потери оказались минимальными.

Двое солдат, провалившихся в первый разверзшийся проём, разбились насмерть — не успели среагировать. Ещё трое застрелены товарищами в момент помрачения, прежде чем офицеры успели вмешаться. Несколько раненых — переломы, ушибы от обвалившихся камней. Но из двенадцати сотен бойцов, вошедших в Гаврилов Посад, живыми и боеспособными оставались почти все.

Кощей ожидал резню — получил железную стену.

Полковник Огнев выбрался из-под обломков рухнувшего перекрытия, отряхивая пыль с волос. Его морщинистое лицо с резкими чертами было бледным, но глаза — холодные, расчётливые — уже оценивали обстановку.

— Доложить потери! — крикнул он ближайшему сержанту.

Маяк продолжал петь свою хрустальную песню, и под её звуки город корчился от боли — медленно, мучительно, теряя власть над собственными камнями.

* * *

Двумя днями ранее

Всё тщательно обдумав, я собрал командиров в шатре у стен осаждённого Гаврилова Посада. Огнев, Черкасский, Веремеев, Молчанов, Федот, Игнатий, Ярослава, Василиса — все смотрели на меня с разной степенью недоверия, когда я объявил своё решение.

— Я принимаю предложение Кощея.

Огнев вскинулся первым. Тридцать лет службы сделали полковника осторожным до паранойи, и сейчас его седые усы топорщились от возмущения.

— Ваша Светлость, это приглашение на собственные похороны. Красиво упакованное, но суть от этого не меняется.

Тимур Черкасский молчал, но его холодные расчётливые глаза говорили достаточно — он тоже считал это безумием. Ярослава смотрела на меня прямо, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты уверен?»

Я дал им выговориться. Каждый аргумент был разумен, каждое возражение — обоснованно. Они видели ловушку и не понимали, почему я намерен в неё войти.

Но я видел картину шире.

Продолжать осаду? Измор работает в обе стороны. Моей армии нужны припасы, еда, боеприпасы — всё это везут издалека по дорогам, которые Кощей может перерезать в любой момент. А сам он сидит в логове, где способен держаться месяцами, если не годами. Кто истощится первым — вопрос риторический.

И это не считая ментальных атак. Менчаково показало со всей жестокостью — даже на расстоянии Чернышёв достаёт нас своим мороком. Каждую ночь мы бы теряли людей, несмотря на всю ментальную защиту. Не в бою — от рук собственных товарищей, обезумевших под воздействием иллюзий. Чем дольше стоим под стенами, тем больше солдат сойдёт с ума или погибнет, так и не увидев врага.

А ещё — мораль. Я видел это в глазах бойцов: усталость от бездействия, от постоянного ожидания удара, который никак не приходит. Ночные кошмары, голоса мёртвых родственников, шёпот в темноте — всё это подтачивало дух армии вернее любого штурма. Солдаты хотели драться. Хотели врага, которого можно убить, а не тени, от которых нельзя защититься. Решительный бой лучше медленного гниения под стенами.