— Егорушка, — позвала она, протягивая руки, — иди ко мне, сынок. Здесь хорошо. Здесь не страшно.

Ганичев сделал шаг. Потом ещё один. Его ноги несли его к тёмному провалу, разверзшемуся в мостовой.

— Егор, стой! — рука товарища вцепилась в плечо, рванула назад. — Это морок! Очнись, дурак!

Голоса звали отовсюду. Женские, детские, мужские. Каждый солдат слышал своё: жену, мать, погибшего друга. Голоса были знакомыми до боли, тёплыми, обещающими покой. Они звали по именам, просили следовать за собой, уверяли, что опасности нет.

Рядовой Козырев вскинул автомат и выстрелил очередью из трёх патронов в своего сослуживца.

— Бздыхи! — заорал он, перезаряжая. — Они здесь!

Он видел не товарища — видел оскаленную морду твари с пустыми глазницами. Ментальная магия искажала реальность, превращая друзей во врагов.

Его товарищ рухнул на спину с глухим стоном, вцепившись в грудь. Пули ударили точно в центр массы — туда, где под разгрузкой скрывался бронежилет. Керамические пластины приняли удар, но запреградная травма всё равно выбила из него воздух.

— Сука… — прохрипел боец, катаясь по земле и пытаясь вдохнуть. — Попросишь у меня ещё сигареты!

Хаос нарастал. Подразделения оказались отрезаны друг от друга — двери заперты, улицы перекроены, связь невозможна. Город разделял армию на куски, изолировал, перемалывал по частям. Идеальная ловушка, триста лет ждавшая своего часа.

И в этот момент сработала выучка.

— Занять оборону!

Команда пронеслась по рядам — не криком, а чётким, отработанным сигналом. «Когда начнётся странное — занять оборону, держать позиции, ждать сигнала». Приказ, вбитый в головы. Приказ, который тело исполняло прежде, чем разум успевал осознать угрозу.

Солдаты падали спина к спине, формируя круговую оборону. Офицеры орали команды — громко, отчётливо, перекрывая шёпот мороков. Голоса живых товарищей пробивали пелену наваждения, возвращали в реальность.

— Это иллюзия! — рявкнул старшина Петренко, удерживая за шиворот бойца, рвавшегося к тёмному проёму. — Нет там твоей Машки! Смотри на меня! На меня смотри, недоумок!

В этот момент сквозь глухие стены, сквозь городскую застройку, сквозь саму ткань пространства прокатилась волна.

Свет.

Чистый, тёплый, золотистый свет расходился концентрическими кругами от центра города, где находился княжеский дворец. Именно там, в массивном окованном ящике, доставленном накануне, пробудился Маяк Жизни, активированный Тимуром.

Шесть гигантских кристаллов Эссенции — каждый размером с небольшую дыню — вспыхнули внутренним пульсирующим светом, закреплённые в сложном металлическом каркасе. Свечение нарастало, превращаясь в ослепительное сияние, которое прорывалось сквозь камень и землю, не встречая преград. Вокруг артефакта закружились энергетические потоки, принимая форму спиралей чистого света, а сложнейшие рунные схемы опутали конструкцию серебряной паутиной.

Мелодичный звон сопровождал каждую волну — тонкий, хрустальный, как звук колокольчиков в морозное утро. Он проникал в уши, в разум, в самую душу, вымывая оттуда чужие голоса и наваждения.

Для живых энергия Маяка была исцеляющей. Усталость, накопленная за дни марша и ночёвки на жёсткое земле, схлынула разом — будто тёплая река омыла измученные тела. Ссадины и царапины затягивались на глазах, превращаясь в розоватые полоски свежей кожи. Боль отступала. Движения становились быстрее, точнее — каждый мускул наполнялся силой, каждый рефлекс обострялся.

Над Гавриловым Посадом развернулся невидимый купол. Обычному глазу он являлся лишь лёгким искажением воздуха — как марево над раскалённым камнем в летний полдень.